LiveZilla Live Chat Software
ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

Память Лунгиных

22.05.2017

«Подстрочник» – воспоминания Лилианны Лунгиной, записанные Олегом Дорманом и вышедшие впервые в 2010 году – пробудили интерес отечественного читателя к мемуарной литературе и биографическим историям ярких фигур современной культуры.

С тех пор на волне этого интереса вышли мемуары Бориса Мессерера «Промельк Беллы», Владимира Познера «Прощание с иллюзиями» и многие другие. Переиздание биографической книги киносценариста Семёна Лунгина – ещё одна реакция издателей на читательский интерес к воспоминаниям его жены Лилианны, которой, собственно, и посвящено

«Виденное наяву»:

«Лиле, как и всё».

«Виденное наяву» – не вполне мемуары. Книга состоит из разрозненных глав, местами даже обрывков, которые тематически можно объединить в два больших блока: работу о философии театра и кино и сборник лирических эссе-воспоминаний. В повествовательном полотне книги тема искусства и тема памяти постоянно перемежаются, пускают друг в друга корни. Многие стихотворения Лунгина посвящены памяти его друга и соавтора Ильи Нусинова. Именно с ним связано главное сюжетообразующее воспоминание книги – о возникшей вдруг потребности свидетельствовать и говорить.

Осенью 1941-го друзья увидели пепел сожжённых документов над военной Москвой и поняли, что не бездушная архивная бумага, а только непосредственное человеческое свидетельство – живая речь – может сохранить историческую память, непосредственное переживание уходящего момента. Отсюда и «виденное наяву» – как философия и сверхидея: «Мы с Ильей решили, что свидетельствовать – главная миссия человека, обученного грамоте. Свидетельствовать о времени и, как положено современнику, толковать его. Я пишу об этом, не смущаясь очевидностью того давнего, пусть наивного нашего открытия, потому что и посейчас так считаю. Что же до Ильи, то он принял это решение как закон для себя и весь свой путь с нашей победоносной армией на запад неукоснительно вел дневник».

Сопоставляя магию театра и магию кино как два вида свидетельств, Семён Лунгин убеждает:

главное различие этих, казалось бы, таких близких искусств в том, что театр – это зона действия исполнителей, а вот кино – действующих лиц.

В театре зритель видит не столько историю, сколько её интерпретацию.

А в кино мы переживаем непосредственно – с открытым ртом, вовлекаясь и соучаствуя.

Парадоксальным образом более молодое искусство оказывается и более «первобытным», свободным от условности:

«Я думаю, что на Евгения Леонова в “Иванове” Чехова зрители приходили ради самого Леонова,

а на того же Леонова в фильме “Премия” приходят глядеть на Потапова».

Поэтому сценический персонаж никогда не станет живой моделью для подражания, а киногерой – станет. «Ни один театральный артист не вызовет у вас после спектакля одержимого желания подражать тому, кого он играл, потому что артист этот по отношению к своей роли не он, а вот киноартист по отношению к своему герою – он. И никогда театральный артист, даже самый лучший, не разместится в вашей душе с такой комфортной полнотой, чтобы завладеть вашей пластикой, и вашей осанкой, и вашей мимикой, и интонацией в той степени, в какой это происходит с киноактером-киногероем», – пишет Лунгин. Но именно вследствие такого отчуждённого наблюдения в театре возникает уникальная социальная общность – зал, а кино каждый воспринимает индивидуально. «Даже в привычных оборотах речи администраторов кино и театра это принципиальное различие в восприятии находит свое отражение: киноадминистратор расскажет, сколько продано билетов, а театральный – насколько полон зал. В кино счет штучный, а в театре, как говорится, кучный».

Возможно, Семён Лунгин, человек, влюблённый в театр с детства, вместо престижного архитектурного вуза отправившийся, к огорчению родителей, «учиться на Шмагу», и не ушёл бы в кинематограф, но из театра его просто выжили. «Это было начало весны 1949 года, и вовсю гулял по России недоброй памяти “космополитизм”. Неожиданно выяснилось, что людям с моей родословной, с моим профилем и фамилией вдруг стало очень неуютно жить на нашей родине. И с работы выгоняли, и обвиняли Б-г знает в чем, вплоть до “врачей-отравителей”, и в тюрьму сажали ни за что. Это горькое чувство национальной неполноценности я пережил на педагогическом совете после просмотра студенческих работ, когда вдруг мой коллега, артист по фамилии Свободин, подвязавшийся в то время на мхатовской сцене, сказал в мой адресу фразу: “Да и может ли он научить студентов вольному русскому стиху Островского?”». Вскоре после этого Лунгина уволили с должности режиссера из театра имени Станиславского – «по сокращению штатов», при этом милостиво предложив попробовать себя в качестве рабочего сцены.

В это же время из НИИ увольняют Илью Нусинова, отец которого был арестован как член Еврейского антифашистского комитета и позднее погиб в заключении.

В этих условиях друзья ищут выход из невыносимого и социально, и психологически положения в драматургии и пишут свою первую совместную пьесу «Моя фирма».

За несколько лет они постепенно переходят от театральной драматургии к кинематографической и пишут сценарии таких знаменитых фильмов, как «Тучи над Борском», «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён», «Внимание! Черепаха».

Раздел «Избирательная память» – и о еврейско-европейском, специфически интеллигентском, межвоенном детстве, и о чувстве исторической угрозы, парадоксально царапающем в безмятежные, казалось бы, времена. И об ощущениях тревоги, потерянности и тоски по тому, что нельзя возвратить, о чём осталась только память, но не осталось слов.

«И вдруг меня словно подхлестнуло. У нас издавна в доме среди прочих граммофонных пластинок, еще с дореволюционных времен, была одна с еврейскими молитвами, которые пел тогдашний знаменитый на весь мир кантор. Где-то в далекой памяти моей сохранились интонация и характер мелодии. Языка я не знал и не знаю. Зато я видел “Колдунью” в Еврейском театре с разбитными хасидскими песенками, с немыслимой пластикой. И прямо словно кто меня толкнул в спину – я встал. И помню, долго стоял так, пока за столом не возникла какая-то удивленная тишина. И тогда я тихо-тихо начал фальцетом напевать что-то в духе молитвенной пластинки. Я произносил какие-то звуковые сочетания наподобие слов, некое звукоподражание в интонации еврейской речи с раскатистым “Р-р-р!”, с четким речитативом и долгими напевными руладами, с затаенной печальной яростью. И по тому, как все с напряжением вслушивались, особенно старики, которые пытались разобрать вроде бы такие знакомые слова, я понял, что мой номер удался. Я замолчал. Наступила тишина. И вдруг раздался Дезькин голос:
–Папа, ну перестань. Ну что ты, в самом деле, ведь это дурачество, шутка!
Самуил Абрамович виновато улыбнулся и повернул ко мне мокрое от слез лицо».

Семён Лунгин. Виденное наяву. М., АСТ, 2016

Евгения Риц

ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.

СМОТРИТЕ ДРУГИЕ СТАТЬИ НА САЙТЕ:


%d такие блоггеры, как: