LiveZilla Live Chat Software
ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

Светлый лик Коржавых

Фото Михаила Захарчука.

31 июля 2017 года полковнику Владимиру Коржавых, моему другу и однокашнику по Львовскому высшему венно-политическому училищу, исполнилось бы 68

Но его нет с нами вот уже 9 лет…

Фото Михаила Захарчука.

Слева – направо: Олег Вольвич, Владимир Чупахин, Михаил Захарчук, Виктор Ткаченко, Владимир Коржавых. Чупахин – капраз, остальные полковники в отставке.

 

Фамилия Володи, наверняка, имеет в своей основе слово «корж». В западных областях России, в Белоруссии и на моей Украине «коржом» называли пресную лепешку, испечённую на сале, которую засушивали и брали с собой в долгий путь.

В переносном значении слово «корж» означало и «сухарь». Почему человека могли прозвать Коржавым – от того, что он был нелюдимым или же от того, что имел сухопарое телосложение – в наше время установить уже невозможно. Да это и никакого принципиального значения для меня не имеет.

Володя человеческого общения никогда не чурался, а сухопарыми, если не худыми в курсантские годы мы все были как на подбор.

Даже я, ныне сверх стокилограммовый человек. Помню отлично, как мы познакомились с Коржавых ещё в «абитуре».

Интересуется: «Знаешь ли, кто такой Евгений Сазонов?» – «Ну, разумеется!» – «А ко мне сейчас подходит Женя М. и говорит, что он случайно на Киевском вокзале столкнулся с этим вымышленным «писателем, прозаиком, эссеистом, душелюбом и людоведом». Мы посмеялись. Потом уже ближе познакомились и все четыре года дружили очень основательно.

До поступления в училище Володя успел поработать в поселковой газете Тимского района Курской области. Причём поработать штатно, и даже стать членом Союза журналистов СССР. Таких у нас на курсе численностью в 60 человек наблюдалось не густо – он один. И то была большая фора, гандикап, никем из нас практически недостижимый. То есть, встать вровень с Коржавых теоретическая возможность существовала. Никто нам писать не запрещал. Более того, командиры и профессорско-преподавательский состав всячески поощряли военкоровскую деятельность. Можно было даже с курсантской скамьи в Союз вступить – такое тоже случалось. Но как нельзя было Советскому Союзу во времена кукурузника Хрущёва догнать и перегнать Соединённые Штаты Америки «по производству мяса, молока и масла на душу населения», точно так же мы не смогли сравняться профессионально с Володей. Просто потому, что он, как мне казалось, ни на минуту, ни на миг не прекращал своего совершенствования в журналистике. Все четыре года Володя носил гордое звание первого книгочея училища. Он читал книги временами на ходу, а толстые журналы всегда носил за голенищами сапог, использую каждую минуту для самообразования. Натурально. Длинный и худой он, как правило, вставал в задние шеренги строя и там спокойно поглощал журналы и брошюры. А на случай «атас», шустро прятал их в сапоги.Фото Михаила Захарчука.
Стоят в третьем ряду слева – направо: Володя Чупахин, Валик Димтриев. Второй ряд: Володя Никаноров, Боря Орлов, Валик Михайлов, Миша захарчук. Первый ряд: Валера Бунин, Володя Коржавых, Саша Малинин. ?

У нас был преподаватель, великий знаток зарубежной литературы Х1Х века Клеймёнов (имя и отчество его я, к сожалению, забыл). Вдобавок ещё и блестящий педагог, он однажды признался нам, что список обязательной и рекомендованной литературы по его конкретному направлению обычному курсанту нельзя прочесть полностью. Дескать, иначе бы вам пришлось ничем другим кроме «зарубежки Х1Х века» не заниматься. Список – это как бы ваш ориентир на будущее. Чтобы вы знали: настоящий военный интеллигент должен стремиться к прочтению именно таких книг. Коржавых обиженно заявил: «Позвольте, но я прочитал все обязательные и рекомендованные вами произведения!». Кандидат наук ухмыльнулся: «Понимаете, Владимир Георгиевич, проверить-то мы вас, всё равно не в состоянии» – «Ну почему же,- не унимался упёртый и где-то даже заносчивый Корж,- назовите мне пять или десять книг на ваше усмотрение, и я доложу, о чём они» – «Для меня достаточно будет и трёх», – сказал рафинированный Клеймёнов и перечислил какие-то, наверняка, очень редкие и заковыристые литературные источники, кои я опять же запамятовал. Шутка ли, с тех пор минуло почти полвека. А Володя влёт их пересказал. Удивлённый «препод» поставил знатоку зачёт и разрешил более его лекции не посещать. Володя, грешен, любил удивлять преподавателей шиком и блеском своих знаний. А вот умывальник и туалет убирать не любил. Однажды нас назначили в суточный наряд: я как старший сержант – дежурным по подразделению, Володя и ещё два товарища – дневальными. Раскидали мы по жребию промеж собой объекты для приборки. Коржавых достался как раз туалет. Минут через двадцать он меня нежно так (была у него манера подобного контакта, с годами растерянная) обнимает и сладко говорит:
– Захар, а я уже всё сделал!
Иду, проверяю: ба, да Вова только бумажки веничком смел!
– Нет, дружок, – говорю, – так дело не пойдет. Дружба – дружбой, но служебный табачок – врозь. Смотри, как это делается!
Засучив рукава, я принялся надраивать толчок (унитаз по-курсантски). Володя удивлённо уставился на меня:
– Захар, да меня вырвет!
– А ничего страшного, унитаз же всю твою блевотину и примет. И пока каждый из пяти толчков не будет блестеть «как яйца кОта» – ко мне не подходи.
Обиделся. Все вы, хохлы, говорит, солдафоны. А я и не стал спорить. И со временем дружок понял то, что рано или поздно понимает практически каждый солдат или курсант: в армии нянек, служанок нет и не предвидятся. Да только сложность эта пустячна и преходяща. К слову говоря, в училище и после него по линии нравственных императивов у меня к дружку были вопросы и порой достаточно острые. Но надо отдать Володьке должное. Он никогда не становился в позу. Соглашался с моими резонами и доводами, с моей критикой не всегда выверенного его бытового поведения. Короче говоря, как он был для меня непререкаемым авторитетом в профессии и литературе, так я служил ему примером в решении дел житейских. Не хвастаюсь. Он сам об этом говорил в кругу однокашников.Фото Михаила Захарчука.

Слева – направо: Коля Бурдун, Саня Кузнецов, Миша Захарчук, Толя Шестаченко, Игорь Лебидько, Вадик Серебряков, Володя Чилигин, Витя Коптилов, Володя Коржавых.

Никогда не забуду огромную рецензию Коржавых в «Учительской газете» на повесть Василя Быкова «Обелиск». Поразил меня тогда даже не сам факт публикации. Повторяю, Володька писать умел отлично, а поразило и удивило меня то обстоятельство, что мой товарищ, находясь во Львове, опередил целый сонм московских профессиональных критиков.

То есть он прочитал и осмыслил повесть быстрее многолюдного столичного литературного бомонда.

 

Много лет спустя, я близко сошелся с Василем Владимировичем Быковым. Мы подолгу и много общались. Рассказал я ему про рецензию своего дружка и с удивлением узнал, что и писатель тогда, оказывается, тоже обратил внимание: вот-де – курсант военного училища, а разобрал не самую простую литературную вещь похлеще иного заправского литературного критика. Мне сдаётся, что у Володи наблюдался врождённый вкус к литературе. И слово он, кажется, чувствовал на вкус, на цвет, на запах…

Многие годы он исправно служил мне самым надёжным лоцманом в безбрежном океане литературы отечественной и зарубежной. Не помню случая, чтобы я у дружка чем-то поинтересовался, а он, что называется, ответил, как в том анекдоте – уклончиво. В это кому-то будет трудно поверить, но мы с ним могли общаться по телефону часами. Впрочем, жена Володи – Эля мне соврать не даст. Всегда знала: если её Коржик застрял у телефона, то это они с Захарчуком обсуждают «пути развития отечественных литературы, журналистики, а заодно и военного дела». Так подолгу и с интересном общаться я могу разве что с другим однокашником Володей Чупахиным. Кстати, оба Володи тоже крепко дружили. Вместе работали после кадровой службы в налоговой полиции. Жили в одном доме. По-моему и дочери у них появились одновременно. Поэтому я ему и отправил свои поминальные строки…

Владимир Чупахин вспоминает: «Из службы в Минобороны напомню известный тебе эпизод про радиоинтервью Язова и подставного капитана, задающего «удобный» вопрос (тебе про него рассказывал Ищенко, не называя фамилию Коржавых). Кашуба шантажом вынудил Вовку взять на себя сомнительную роль лжекапитана: в этот момент как раз решалось – дадут или не дадут ему квартиру на Хорошёвке, удастся ли, наконец, вырваться из «однушки» в Орехово-Борисово. После случившегося Володя страшно переживал. Просто бесился и багровел, когда впоследствии по тому или иному случаю вдруг заходила речь о злополучном радиоинтервью. Я не раз брался его успокаивать: мол, тут нет ничего зазорного, мы, журналисты, хорошо знаем, что и за авторов приходится порой что-то сочинять, и нужные темы поднимать, и заранее заготовленные вопросы задавать. Таковы были «правила игры» в журналистике советской поры. Нет! Коржавых не признавал этого. Даже спустя годы он казнил себя за ту вынужденную слабость. Вообще же ему претила любая конъюнктурщина и приспособленчество. И это отнюдь не помогало в жизни и службе. Так же, как и гипертрофированное желание «рубить правду-матку», в том числе в таких ситуациях, когда вообще-то лучше промолчать. В том же Минобороны служба Коржавых кончилось тем, что он однажды довольно жестко заявил начальникам (преемникам Кашубы), как ему осточертело фальшивить, заниматься формалистикой, сочинять казенные тексты и т.д. После этого, естественно, пришлось увольняться из Вооруженных Сил.
Что касается «Правды», тут тоже проявлялся характер Володи и некие его специфические представления о том, на что стоит тратить свой журналистский дар, а на что не стоит. Еще с корреспондентской юности он почему-то решил, что карьера в «Красной звезде» – это ни в коем случае не для него. Что КЗ – такая же «подцензурная клетка», как и «Красный воин». Вот «Правда» – это, мол, другое дело. Коржавых не раз отказывался от разного рода вариантов службы в «Красной звезде». Я сам, став в 1987-м замом главного редактора КЗ предлагал ему неплохую должность: он только скептически улыбнулся в ответ.
В «Правде» регулярно печатались его очерки. Чаще всего о военных авиаторах (кстати сам Володя носил погоны с голубыми просветами). Переход Коржавых в «главную газету СССР» в 1991 г. стал делом практически решенным. Он не отказывался от фикс-идеи, даже когда становилось все яснее, что в результате горбачевской перестройки КПСС (а вместе с ней и «Правда») резко теряют авторитет и влияние. Когда в августе 91-го случился путч, володькина мечта рухнула.
Ну а дружба наша началась еще в абитуре ЛВВПУ. Началась, вроде бы, с сугубо бытового момента. Я поступал в училище в отличие от всех других с гражданки, еще не приняв присягу и не имея военного билета. Это порождало разного рода проблемы, к примеру, я даже не мог получать денежные переводы от родителей на училищной почте. Почему-то у меня вызвал доверие благородный и доброжелательный облик Володи Коржавых. Я рассказал ему о своей ситуации, он сразу откликнулся: «Да какие проблемы! Пошли родителям мои данные, я буду получать переводы и все до копейки тебе отдавать». Так и было. В благодарность я подарил ему морскую тельняшку, которой, правда, он владел недолго. Во время очередного «шмона», устроенного в наших комнатах начфаком Орловым, тельняшка была изъята из тумбочки Володи и обращена в половую тряпку. Из первого же курсантского отпуска я привез Володьке новый тельник, который он очень любил и сумел сохранить до окончания училища.
Но тельняшка – это, конечно, просто символ. Дружба держалась на общих интересах. На обсуждении прочитанных книг, на доверительных показах друг другу образцов своего еще незрелого творчества, на каких-то совместных мечтаниях о будущем, ну и, конечно, на взаимопомощи в разных ситуациях – от подмены в наряде до переписывания конспектов друг у друга. Сразу после выпуска из училища мы вместе с Коржавых (а также его женой Элей и еще группой наших однокашников) на поезде поехали в мой родной Севастополь. Там чета Коржавых гостила несколько дней в доме моих родителей. После этого Володя приезжал ко мне в отпуск 5 раз. Объехали вместе весь Крым: Байдары, Форос, Ялта и т.д. Я в свою очередь приезжал в отпуск в Москву, где Володя меня вводил в круг завсегдатаев тогда еще очень популярного и престижного Дома журналистов. В том числе знакомил с известными правдистами и краснозвездовцами.

Одной из самых поразительных черт Володи Коржавых была его уникальная способность заводить и поддерживать дружеские связи. И не только в среде военных и журналистов. Куда ни придем – везде его не просто знают, ему страшно рады и непременно хотят поговорить, а то и угостить. Какие-то чиновники, какие-то бизнесмены, какие-то сотрудники правоохранительных органов… Скажем в комендатуре Курского вокзала он был «своим человекам», поэтому у меня (да и многих других его друзей и приятелей) никогда, даже в самые «пиковые» летние сезоны, не было проблем с обретением билетов на Юг.
Или вот эпизод. Возвращаемся как-то вместе домой (жили в одном доме). Вдруг Володя видит бедно одетую женщину, торгующую с рук вяленой рыбой. Тут выясняется, что он уже не раз с ней общался ранее. Минут двадцать Коржавых беседует с ней, со знанием ситуации расспрашивая, как там поживают ее малолетние дочери, продолжает ли пьянствовать муж, есть ли деньги на еду. Потом берет две воблы, платит за них пятерную цену, приобнимает торговку и говорит всякие добрые слова. Та пускает слезу. Казалось бы, что ему эта случайная встречная? Но такова уж была володькина распахнутая душа.
Едем как-то ко мне на дачу отдохнуть. Проезжаем мимо Митинского кладбища. Коржавых просить заехать туда, чтобы навестить могилу одного бывшего сослуживца по «Красному воину». Заехали, нашли могилу, положили цветы, постояли, почтили память. Вдруг оказывается, что надо посетить еще шесть (!) могил бывших друзей и приятелей, упокоившихся на этом же кладбище. «А как же дача?» – робко спрашиваю я. Володя только сердито зыркает на меня: «Ты пойми! Раз уж мы здесь оказались, я не могу не сделать это!».

Что и говорить, Володя Коржавых был человеком с непростым характером. Он мог быть в иных ситуациях несдержанным, вспыльчивым, порой даже грубым. Часто совершал спонтанные, или просто необдуманные поступки. Но по большому счету он был очень хорошим и добрым человеком. И это был Настоящий Друг! Эх, Володька, Володька! Как же рано ты ушел из этой жизни!»

… Приехав в столицу поступать в академию, я тоже с неделю, если не больше, жил у Коржавых в его однокомнатной квартире (дочь Виктория ещё не родилась). Каждый вечер мы засиживались на кухне далеко за полночь вместе с рюмками и неутомимыми тараканами. И Эля всякий раз слёзно просила нас «иметь совесть» – идти спать. (К тараканам это не относилось).Фото Михаила Захарчука.
Коржавых и Юра Хлыстов.

… Русскую дореволюционную литературу нам читал кандидат наук Цивин. Вызывает меня к доске отвечать:
– Захар, будьте так любезны, подойдите ко мне.
С серьезнейшей миной на лице говорю Роману Давыдовичу:
– Меня вообще-то звать Михаилом. А Захаром кличут вот эти архаровцы.

Бедный потомственный интеллигент-преподаватель покраснел хуже твоего рака и начал дико передо мной извиняться. Унять педагога мне стоило трудов немалых, поскольку он всерьёз полагал, что оскорбил достоинство курсанта. Меж тем на прозвище Захар я до сих пор откликаюсь. А возникло оно именно после того, как увлеченный Цивин цитировал нам нараспев из гончаровского «Обломова»: «За-а-ахар! Поди сюда, За-ахар!».

У Романа Давыдовича было несколько любимчиков, включая, пардон, и меня. Это видно и по тому, что он написал в нашем выпускном альманахе «Атака»:

«Когда сегодня я думаю о нынешнем выпуске курсантов-журналистов, то он мне представляется по-особому неповторимо, волнительно и близко. С ним – образца 1969 – 1973 годов – связан мой дебют в вузе, защита диссертации. И самое главное – литературное единомыслие, если так можно выразиться, возникшее на лекциях и закреплявшееся на занятиях в литературной студии. Перед глазами – неистовый в своих суждениях, и в стихах Юрий Попов, элегантный Владимир Коржавых с его любимым словечком «отменно», к счастью, верным ему и в учебе, и в труде; румяный и не по-юношески рассудительный очеркист Михаил Захарчук, неистощимый, упрямый новеллист Валерий Глезденев. Не могу забыть, как читал на некрасовском вечере стихи поэта Иван Есютин: мягко, лирично, с неподдельным чувством. Названы всего лишь «представители», а ведь пишут все, наверняка, каждый молодой лейтенант в душе поэт, критик, публицист, обязательно – АВТОР».

И всё-таки к Володе Коржавых у Цивина наблюдалось отношение особое. Он уже тогда полагал моего друга как бы своим единомышленником. Об этом я узнал случайно, завидев, как Володя работает над довольно приличной машинописной рукописью. Оказалось, что Роман Давыдович в свободное время «баловался литературным творчеством» – писал повесть о своём детстве. Лишь много лет спустя я прочитал его «Хронику одной жизни». Вот что там сказано в предисловии: «Очень прошу читателя не путать хронику Цивина с мемуарами. Его герой нигде не сидел, ни с кем не стоял, ничего не открывал, не перекрывал, не воевал — он вообще не герой, а если все-таки герой, то «герой нашего времени», то есть человек, который жил в наше время, болел нашими болями, радовался нашим радостям… А это уже не мемуарная — это художественная литература. Хотя автор, как я уже говорил, по профессии литературовед, критик. Люди этой профессии лучше нас знают, как нельзя писать стихи и прозу, но стоит им взяться за перо, как хочется сказать: «Врачу, исцелися сам». Роман Цивин, принимаясь за эту повесть, смертельно боялся услышать эти слова в свой адрес, и с перепугу написал так, что и не услышит.

Признаюсь: он первый в моей жизни критик, который, не мудрствуя лукаво, сказал правду, только правду и ничего, кроме правды, так, что из этой правды не получилось навязшего в зубах назидательного реализма.

Ярый борец против литературных штампов в чужих произведениях, Цивин их счастливо избежал…

Строки Романа Цивина, поэтому краткие и весомые, загнанные, как патроны в обойму пистолета или барабан нагана, попали в цель, которую выбрал автор». Могу смело добавить: попали и благодаря Володе Коржавых, который первый читал и, вполне возможно, даже правил те строки…

По окончании академии я пришёл в газету «Красная звезда». «Друг мой Корж» к тому времени уже возглавлял главный отдел пропаганды в газете Московского военного округа «Красный воин». К слову, попасть в который после нашего училища было столь же непросто, как и в главный военный орган СССР. Наш удел после училища была дивизионная газета. В крайнем случае – армейская. В окружные издания брали лишь самых успешных. Володя среди нас и был самым успешным журналистом. И у него дела сразу пошли на лад. А у меня служба в «Звёздочке» не задалась, и чтобы совсем уж не закиснуть стал я писать документальную повесть «Пассионария пламенная» (Цветок-страстоцвет – исп.) о Долорес Ибаррури, с дочерью которой – Амайей – мне посчастливилось близко познакомиться и даже сдружиться. Свой первый «большой литературный труд» я понёс Володе. Он быстро его прочитал (обладал завидным скорочтением) и заявил: «Старик, литература, конечно здесь и не ночевала, но вещь у тебя получилась, безусловно. Хотя бы потому, что в обозримом прошлом и в настоящем о старушке испанке и коммунистке в придачу никто не писал. А ты вдобавок с ней ещё и встречался. Это класс! Будем давать!» Печаталась моя «Пассионария» в военной газете с продолжением почти три недели. За это время Коржавых успел договориться с Политиздатом на выпуск там книгой моей документальной повестушки. Со мной даже заключили предварительный договор. Но потом послали рукопись в ЦК КПСС и там мой «цветок-страстоцвет» «забодали». Между нашей и испанской компартиями наметились серьёзные разногласия, о которых я и не догадывался. Володька успокаивал: «Старик, это все суета сует и суета всяческая. Сколько у тебя будет ещё таких неудач! Не бери в голову». И я не взял…

В начале двухтысячных я издал, возможно, самый главный труд в своей жизни – большую книгу (816 страниц формата БСЭ) «Встречная полоса. Эпоха. Люди. Суждения». Вовка стал первым и на долгое время единственным однокашником, прочитавшим мой труд от корки до корки и сделавший по нему (внимание!) 111 (сто одиннадцать!) поправок и замечаний! Потом уже появились и другие пристрастные читатели, не заметившие и десятой доли моих погрешностей. Но Вовка был первым…

С уходом Коржавых из жизни – очень ранним и потому вдвойне несправедливым, я потерял и частичку себя, как мне сдаётся, вовсе даже не фигурально.

Там, на ТОМ свете, если он, конечно, существует, мы обязательно должны встретиться.

И договорить то, что не успели обсудить на этой бренной Земле…

Полковник в отставке Михаил Захарчук.

30 июля 2017 г
ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.

СМОТРИТЕ ДРУГИЕ СТАТЬИ НА САЙТЕ:


%d такие блоггеры, как: