LiveZilla Live Chat Software
Главная / Литературная гостиная "Хайфа инфо " / Напои меня малиной, Крепким ромом, цветом липы…
ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

Напои меня малиной, Крепким ромом, цветом липы…

НАПОИ МЕНЯ МАЛИНОЙ


Напои меня малиной,
Крепким ромом, цветом липы…
И пускай в трубе каминной
Раздаются вопли, всхлипы…
Пусть, как в лучших сочиненьях,
С плачем, с хохотом, с раскатом
Завывает все, что надо,
Что положено по штатам!
Пусть скрипят и гнутся сосны,
Вязы, тополи и буки.
И пускай из клавикордов
Чьи-то медленные руки
Извлекают старых вальсов
Мелодические вздохи,
Обреченные забвенью,
Несозвучные эпохе!..

Напои меня кипучей
Лавой пунша или грога
И достань, откуда хочешь,
Поразительного дога,
И чтоб он сверкал глазами,
Точно парой аметистов,
И чтоб он сопел, мерзавец,
Как у лучших беллетристов…

А сама в старинной шали
С бахромою и с кистями,
Перелистывая книгу
С пожелтевшими листами,
Выбирай мне из «Айвенго»
Только лучшие страницы
И читай их очень тихо,
Опустивши вниз ресницы…

Потому что человеку
Надо, в сущности ведь, мало…
Чтоб у ног его собака
Выразительно дремала,
Чтоб его поили грогом
До семнадцатого пота
И играли на роялях,
И читали Вальтер-Скотта,
И под шум ночного ливня
Чтоб ему приснилось снова
Из какой-то прежней жизни
Хоть одно живое слово.
116920156_111653974_107299730_73767467_56044300_1267809745_5555808_10872048_filigree (385x20, 2Kb) 

Автор этого замечательного стихотворения — Дон-Аминадо. Настоящее имя Аминадад Петрович Шполянский (имя при рождении — Аминодав Пейсахович Шполянский). Родился 7 мая 1888 года в Елисаветграде ( 14.11.1957.Париж), учился юриспруденции в Одессе и Киеве, по завершении высшего образования поселился в Москве и занялся писательской деятельностью. Он эмигрировал в начале 1920 года через Константинополь в Париж.

В 1920-30-е гг. в Париже «эмигрантский народ знал его куда лучше, чем Цветаеву или Ходасевича!», как удивленно вспоминал один из его современников. Максим Горький в 1932 году: «Мне кажется, что гораздо более искренно и верно отражает подлинное лицо эмиграции развеселый негодяй Дон-Аминадо…». Сегодня он мало известен у себя на родине.

Звучный испанский псевдоним родился, возможно в 1912, когда молодой помощник присяжного поверенного Аминад Шполянский пришел в редакцию петербургского «Сатирикона». В своих воспоминаниях («Поезд на третьем пути») он напишет: «Каждый номер «Сатирикона» блистал настоящим блеском, была в нём и беспощадная сатира, и неподдельный юмор, и тот, что на миг веселит душу, и тот, что теребит сердце и называется юмором висельников, весьма созвучным эпохе».

Эти же слова можно отнести к многогранному таланту самого Дона-Аминадо, который позволял ему оставаться на пике популярности в течение десятилетий. Его сатира была очень колкой. При этом Дон-Аминадо был еще и большим лирическим поэтом.

Шполянский Аминодав Пейсахович (1888-1957)

 

Дон-Аминадо

Аминодав Пейсахович Шполянский (Аминад Петрович Шполянский, Дон-Аминадо) – литератор.

“У каждой эпохи есть своя акустика”

Он родился 7 мая 1888 года в небольшом городке Елизаветграде Херсонской губернии (ныне – Кировоград). В Одессе занимался на юридическом факультете Новороссийского университета. И из нашего города отплыл в эмиграцию. Он всю жизнь любил и часто вспоминал Одессу.

Замечательные страницы об Одессе в его книге воспоминаний “Поезд на третьем пути”.

Правильно его звали Аминодав Пейсахович, поэтому даже обыденное, устоявшееся за ним имя, в быту, Аминад Петрович, было род псевдонима: Аминодав Пейсахович – Аминад Петрович – Дон-Аминадо.

В России его стихи, рассказы, пародии широко печатались в различных журналах, здесь вышел первый его сборник “Песни войны” (два издания, в 1914 и 1915 годах).

В Париже вышли сборники стихов “Дым без Отечества” (1921), “Накинув плащ” (1928), “В те баснословные года” (1951), сборник стихов и прозы “Нескучный сад” (1935), сборник рассказов “Наша маленькая жизнь” (1928), книга воспоминаний “Поезд на третьем пути” (Нью-Йорк, 1954).

Его юмор часто бывал резок и переходил в сатиру. Но удивительно мягким лиризмом отмечены многие его стихи.

Самые задушевные строки о потерянной России, самые чистые, без примеси злобы и ненависти, написали в эмиграции Саша Черный и Аминад Петрович – русские евреи одесского происхождения.

В “Поезде на третьем пути” Аминад Петрович дал эмигрантскую оценку параллельной советской литературе. Две русские литературы, одна в изгнании, другая в соцлагере, развивались параллельно, и следует говорить не столько о противостоянии, сколько о едином процессе творчества, и это единство определялось Словом и его жизнью в тексте. Это лучшее из зарубежных мемуаров. По теплоте, по нежной сострадательности, по тихой печали, по отсутствию ненависти и проклинаний.

Интересны оценки: “Близким и понятным показался Валентин Катаев… каким-то чужим, отвратным, но волнующим ритмом задевала за живое “Конармия” Бабеля… Илья Эренбург, от произведений которого исходила непревзойденная ложь и сладкая тошнота… но первое, по праву, место занял всеми завладевший сердцами и умами неизвестный советский гражданин, которого звали Зощенко. О чудотворном таланте его, который воистину, как нечаянная радость, осветил и озарил все, что творилось и копошилось в темном тридевятом царстве, в тридесятом государстве, на улицах и в переулках, в домах и застенках, на всей этой загнанной в тупичок всероссийской жилплощади, о чудодейственном таланте его еще будут написаны книги и монографии…”.

Дон-Аминадо

В эмиграции он был относительно благополучен. Имел домик под Парижем, в городке Иер, и называл себя “иеромонах”. Надломила его война. Очень чуткий, он уловил главное ее последствие – равнодушие к чужим бедам: 

“…О том, что было пережито всеми нами, – писал он в августе 1945 года, – оставшимися по ту сторону добра и зла, можно написать 86 томов Брокгауза и Ефрона, но никто их читать не станет. Поразило меня только одно: равнодушие… Вообще говоря, все хотят забыть о сожженных… ибо для тех, кто уцелел, Бухенвальд и Аушвиц – это то же самое, что наводнение в Китае”. Он не только помнил. Он почувствовал эрозию почвы, грядущую, ту, до которой мы сегодня докатились, и перестал писать.

Его афоризмы – одни из лучших в русском языке:

“Ложь – искусство, сплетня – ремесло”, “Очарование начинается с главного, разочарование – с пустяков”, “Ничто так не приближает к смерти, как долголетие”, “Ничто так не мешает видеть, как точка зрения”, “Никто и никому в мире так не обязан, как обезьяны Дарвину”, “Стрельба есть передача мыслей на расстоянии”, “Не думай дурно о всех ближних сразу, думай по очереди”, “Старайтесь казаться моложе, чем вы есть, но не моложе, чем о вас думают”.

А вот и наши реальности: “Сначала народ безмолвствует, потом становится под знамена, потом в очередь, потом – опять под знамена, и потом снова безмолвствует”, “У прожигателей жизни нет времени подумать о безработных, зато у безработных найдется время подумать о прожигателях жизни”, “В конце концов, вся переоценка ценностей только к тому и сводится, что к переименованию улиц”, “Как бы твое положение ни было худо, утешайся тем, что международное положение еще хуже”.

Умер Аминодав Пейсахович 14 ноября 1957 года.

 

Александр Дорошенко, писатель

==============================

Как весело, ярко пылает камин,
А чайник поет и клокочет,
Клокочет, как будто он в доме один
И делает все, что захочет.

А черный пушистый и ласковый кот,
С пленительным именем Томми,
Считает, что именно он – это тот,
Кто главным является в доме.

За окнами стужи, туманы, снега.
А здесь как на старой гравюре,
Хрусталь и цветы, и оленьи рога,
И лампы огонь в абажуре.

Я знаю, и это, и это пройдет,
Развеется в мире безбрежном
И чайник кипящий, и медленный кот,
И женщина с профилем нежным.

Но все же, покуда мы в мире пройдем,
Свой плащ беззаботно накинув,
Пускай у нас будет наш маленький дом
И доброе пламя каминов.

Пусть глупую песенку чайник поет
И паром клубится: встречай-ка!
И встретит нас Томми, пленительный кот,
И наша и Томми хозяйка.
116920156_111653974_107299730_73767467_56044300_1267809745_5555808_10872048_filigree (385x20, 2Kb)
Вот слова Марины Цветаевой:

«Вы совершенно замечательный поэт. Я на Вас непрерывно радуюсь и Вам непрерывно рукоплещу — как акробату, который в тысячу первый раз протанцевал на проволоке. Сравнение не обидное. Ведь акробат, ведь это из тех ремесел, где все не на жизнь, а на смерть… И куда больше — поэт, чем все молодые и немолодые поэты, которые печатаются в толстых журналах. В одной Вашей шутке больше лирической жилы, чем во всем «на серьезе»».

А так писал Иван Бунин в 1927 году: «Дон-Аминадо гораздо больше своей популярности (особенно в стихах), и уже давно пора дать подобающее место его большому таланту, — художественному, а не только газетному, злободневному»….
116920156_111653974_107299730_73767467_56044300_1267809745_5555808_10872048_filigree (385x20, 2Kb)
Уездная сирень

Как рассказать минувшую весну,
Забытую, далекую, иную,
Твое лицо, прильнувшее к окну,
И жизнь свою, и молодость былую?

Была весна, которой не вернуть…
Коричневые, голые деревья.
И полых вод особенная муть,
И радость птиц, меняющих кочевья.

Апрельский холод. Серость. Облака.
И ком земли, из-под копыт летящий.
И этот темный глаз коренника,
Испуганный, и влажный, и косящий.

О, помню, помню!.. Рявкнул паровоз.
Запахло мятой, копотью и дымом.
Тем запахом, волнующим до слез,
Единственным, родным, неповторимым,

Той свежестью набухшего зерна
И пыльною, уездною сиренью,
Которой пахнет русская весна,
Приученная к позднему цветенью.

Был месяц май, и птицы пели,
И за ночь выпала роса…
И так пронзительно синели,
Сияли счастьем небеса,

И столько нежности нездешней
Тогда на землю пролилось,
Наполнив соком, влагой вешней,
И пропитав ее насквозь,

Что от избытка, от цветенья,
От изобилья, от щедрот,
Казалось, мир в изнеможенье
С ума от счастия сойдет!..

Был месяц май, и блеск, и в блеске
Зеленый сад и белый дом,
И взлет кисейной занавески
Над русским створчатым окном.

А перед домом, на площадке,
Веселый смех, качелей скрип.
И одуряющий и сладкий,
Неповторимый запах лип.

Летит в траву твой бант пунцовый,
А под ногой скользит доска,
Ах, как легко, скажи лишь слово,
Взмахнуть и взвиться в облака!..

И там, где медленно и пышно
Закатный день расплавил медь,
Поцеловать тебя неслышно,
И если надо, умереть…

Был месяц май, и небо в звездах,
И мгла, и свет, и явь, и сон.
И голубой, прозрачный воздух
Был тоже счатъем напоен.

Молчанье. Шорох. Гладь речная.
И след тянулся от весла.
И жизнь была, как вечер мая,
И жизнь и молодость была…

И все прошло, и мы у цели.
И снова солнце в синеве,
И вновь весна, скрипят качели,
И чей-то бант лежит в траве.

Возвращается ветер на круги своя.
Не шумят возмущенные воды.
Повторяется все, дорогая моя,
Повинуясь законам природы.

Расцветает сирень, чтоб осыпать свой цвет.
Гибнет плод, красотой отягченный.
И любимой — поэт посвящает сонет,
Уже трижды другим посвященный.

Все есть отблеск и свет. Все есть отзвук и звук.
И, внимая речам якобинца,
Я предчувствую, как его собственный внук
Возжелает наследного принца.

Ибо все на земле, дорогая моя,
Происходит, как сказано в песне:
Возвращается ветер на круги своя,
Возвращается, дьявол! хоть тресни.
116920156_111653974_107299730_73767467_56044300_1267809745_5555808_10872048_filigree (385x20, 2Kb)
Месяц у моря

Притворялись веселыми, бодрыми…
Приезжали из душных столиц —
Любоваться роскошными бедрами
Неизвестных матрон и блудниц.

Одевались в халаты купальные
И у моря, в полуденный час,
Все глазели на груды овальные
Пожилых человеческих мяс.

Пантеистами были! Эстетами!
Отрицали костюм. Пардессю.
И, от солнца закрывшись газетами,
Восхищались природой вовсю…

Лоботрясы в подстриженных усиках,
Словно новый открыв Марафон,
Танцевали с девицами в трусиках
Под охрипший с утра граммофон.

А кругом, как моллюска бесполая,
Не вкусивши ни зла, ни добра,
Желторото-коричнево-голая
Полоскалась в воде детвора.

…И однажды, откуда-то… с севера,
Точно жалобы горестных струн,
Пронеслися дыхания севера
В притаившейся зелени дюн.

Заблистали короткие молнии.
Прошумели в ночи поезда.
И, несказанной мысли безмолвнее,
Прямо в море упала звезда.

Кто-то плакал над долей проклятою.
Возвращался на каторгу раб…
И о жизни с креветкой усатою
Разговаривал шепотом краб.
116920156_111653974_107299730_73767467_56044300_1267809745_5555808_10872048_filigree (385x20, 2Kb)
Земное

Осень пахнет горьким тленом,
Милым прахом увяданья,
Легким запахом мимозы
В час последнего свиданья.

А еще — сладчайшим медом,
Душной мятой, паутиной
И осыпавшейся розой
Над неубранной куртиной.

Зимний полдень пахнет снегом,
Мерзлым яблоком, деревней
И мужицкою овчиной,
Пропотевшею и древней.

Зимний вечер пахнет ромом,
Крепким чаем, теплым паром,
Табаком, и гиацинтом,
И каминным перегаром.

Утро солнечного мая
Пахнет ландышем душистым
И, как ты, моя Наташа,
Чем-то легким, чем-то чистым,

Этой травкою зеленой,
Что растет в глухом овраге,
Этой смутною фиалкой,
Этой капелькою влаги,

Что дрожит в лиловой дымке
На краю цветочной чаши,
Как дрожат порою слезы
На ресницах у Наташи…

Лето пахнет душным сеном,
Сливой темною и пыльной,
Бледной лилией болотной,
Тонкостанной и бессильной,

Испареньями земными,
Тмином, маком, прелью сада
И вином, что только бродит
В сочных гроздьях винограда.

А еще в горячий полдень
Лето пахнет лесом, смолью
И щекочущей и влажной
Голубой морскою солью,

Мшистой сыростью купальни,
Острым запахом иода
И волнующей и дальней
Дымной гарью парохода…
116920156_111653974_107299730_73767467_56044300_1267809745_5555808_10872048_filigree (385x20, 2Kb)
Жили-были

Если б вдруг назад отбросить
Этих лет смятенный ряд,
Зачесать умело проседь,
Оживить унылый взгляд,
Горе — горечь, горечь — бремя,
Всё — верёвочкой завить,
Если б можно было время
На скаку остановить,
Чтоб до боли закусило
Злое время удила,
Чтоб воскликнуть с прежней силой —
Эх была, да не была!
Да раскрыть поутру ставни,
Да увидеть под окном
То, что стало стародавней
Былью, сказочкою, сном…
Этот снег, что так синеет,
Как нигде и никогда,
От которого пьянеет
Сердце раз и навсегда.
Синий снег, который режет,
Колет, жжёт и холодит,
Этот снег, который нежит,
Нежит, душу молодит,
Эту лёгкость, эту тонкость,
Несказанность этих нег,
Хрупкость эту, эту звонкость,
Эту ломкость, этот снег!
Если б нам да в переулки,
В переулки, в тупички,
Где когда-то жили-были,
Жили-были дурачки,
Только жили, только были,
Что хотели, не смогли,
Говорили, что любили,
А сберечь не сберегли…
116920156_111653974_107299730_73767467_56044300_1267809745_5555808_10872048_filigree (385x20, 2Kb)
Оказывается, что многие афоризмы которые популярны и в наше время, принадлежат Дон Аминадо. Он первый открыл нам ту истину, что лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным.

*В каждой женщине есть Д. Ж.: дамское и женское.
Женское — совершает подвиги, дамское — болтает по телефону.

*Счастливым называется такой брак,
в котором одна половина храпит,
а другая — не слышит.

*Экспромты хороши, когда они являются внезапно,
любимые женщины — когда предупреждают.

*Благородные люди всё помнят,
расчётливые ничего не забывают.

*Во всякой лжи можно сознаться,
только в святой необходимо упорствовать.

*Вождь выходит из народа,
но обратно не возвращается.

*Честный ребёнок любит не папу с мамой,
а трубочки с кремом.

*Прозаик говорит: коньяк — три звездочки.
Поэт говорит: через коньяк — к звездам!

*Если очень долго поступать по-свински,
то в конце концов можно устроиться по-человечески.

*Из пессимизма ещё есть выход,
из оптимизма — никакого.

*Кто не страдал бессонницей,
тот не знает своей биографии.

*Сначала народ безмолвствует, потом становится под знамена,
потом в очередь, потом — опять под знамена,
и потом снова безмолвствует.

*У прожигателей жизни нет времени подумать о безработных,
зато у безработных найдется время подумать о прожигателях жизни.

*В конце концов, вся переоценка ценностей только к тому и сводится,
что к переименованию улиц.

*Как бы твое положение ни было худо,
утешайся тем, что международное положение еще хуже.

Юность довольствуется парадоксами,
зрелость — пословицами,

старость — афоризмами.
116920156_111653974_107299730_73767467_56044300_1267809745_5555808_10872048_filigree (385x20, 2Kb)

ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.

СМОТРИТЕ ДРУГИЕ СТАТЬИ НА САЙТЕ:


%d такие блоггеры, как: