LiveZilla Live Chat Software
Главная / Литературная гостиная "Хайфа инфо " / Александр Волкович. Дорожные очерки
ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

Александр Волкович. Дорожные очерки

 

 

ПОДОРОЖНЫЕ КРЕСТЫ

  1. Крестины в деревне Похмелевка

на Беларуси

 

Эту историю рассказала мне моя бабушка по матери, Анастасия Борисовна Козлова, уроженка деревни Похмелевка Могилевской области.

А я по своему разумению переложил рассказанное на бумагу – как мне казалось, приличествующим литературным слогом, стараясь изобразить особенности характеров главных действующих лиц и вывести некую этическую мораль, соответствующую моменту.

Бабушку я называл вечной стахановкой дармового колхозного труда, коему она посвятила, считай, всю свою сознательную жизнь, вышедши на пенсию в глубокой старости. Продолжительное время пенсия бабули составляла, как эквивалент пустопорожних колхозных палочек-трудодней, какие-то копейки, нещадно обесцениваемые естественной инфляцией. Потом колхозным пенсионерам вместе со всей страной довелось пережить несколько денежных реформ, уравнявших цифры на купюрах с теоретическим среднепрожиточным минимумом, однако нисколько не увеличив их покупательскую способность. Но речь сегодня не о социальной политэкономике, а о вещах достаточно прозаичных, о которых я попытаюсь, как могу, рассказать. Правда, с небольшой оговоркой.

Так как баба Настя, живя в семье дочери и занимаясь воспитанием внуков, почти до самой своей кончины сохраняла здравый ум, живую любознательность и критический склад мышления, то я попытался всучить бабушке на прочтение и рецензию мой рассказ, написанный на заре литературной юности, на что она с готовностью согласилась. Одним из главных действующих лиц в повествовании подразумевалась она сама, поэтому автор наделил в тексте обидчивую по характеру рецензентку вымышленным именем. Так же как и других реальных участников.

Рассказ внука – подрастающего классика – бабуля обещала прочесть, удовлетворившись обязательством потратить вместе литературный гонорар в случае публикации. На том и сошлись.

А посвятил я свое творение описанию деревенской истории, произошедшей в семье Анастасии Борисовны в пору ее послевоенного, второго по счету замужества. Первый муж, Илларион Максимович Козлов, погиб под городом Пропойском, нынешним Славгородом в 1943-м году на бесславном оборонительном рубеже советских войск на известной реке Проня. Деда призвали в действующую армию после освобождения родных мест, выдав из снаряжения лишь брезентовый ремень. По воспоминаниям односельчан, участвовавших в этой обороне, красноармеец Илларион Козлов в конечном итоге оставил ремень висящим на немецком проволочном ограждении, которое вызвался вместе с другими охотниками разминировать. Дедовы кишки тоже оказались на проволоке. По этой вполне прозаичной причине он не смог стать прототипом и персонажем моего рассказа о крещении младенца, пришедшегося бы ему внучатым племянником, родившимся уже после войны. Хотя, как мне кажется, Илларион Максимович, вечная ему память, с удовольствием бы в крестинах поучаствовал.

Итак, деревня Похмелевка Могилевской области. Годы – семидесятые…

 

 

НЕОПУБЛИКОВАННЫЙ РАССКАЗ О ТОРЖЕСТВЕ,

В КОТОРОМ НЕ ДОВЕЛОСЬ УЧАСТВОВАТЬ ДЕДУ ИЛЛАРИОНУ

 

«Вторую неделю в доме колхозного бригадира Степана Кудынюка шла война, объявленная его женой Настей, а по-уличному просто Сорочихой. Прозвища своего она, вероятно, удостоилась из-за скандальной и не в меру шустрой натуры. «Боевые действия» вела, естественно, она, а Степан, человек покладистый и мало разговорчивый, только отмахивался от наседавшей супружницы, похожей в гневе действительно на взъерошенную, крикливую птаху. Ни росточком, ни телом господь ее не наделил. Разве что голосом не обидел – пронзительный он у Насти, хоть уши затыкай.

А разгорелся сыр-бор из-за внука Андрейки.

Как обычно, Настя завелась спозаранку:

– Партейный он, видите ли! Ну и что? Вон Митьку Баглая с председателей скинули? Скинули! А ведь тоже партейный был. Великая цаца.

– А причем здесь Митяй? – возражал Степан. – Сняли его, так правильно сделали: не по-людски себя вел.

– Вот, вот, не по-людски! – вводила Настя в бой «тяжелую артиллерию». – А у нас, как у людей? Андрейка, внучек…, – скорая на слезу Настя подносила фартук к глазам, – внук родимый нехристем растет… А он – паа-ртейный! Нельзя ему, видите ли, сына родной дочери в божьем храме освятить! Самого-то, небось, мать святого благословления не лишила…

– Самого, самого – заладила! Время такое было. В нищете, в неграмотности люди жили. Нынче к чему это? Чего блажишь под старость?

И хлопнув дверью, бригадир отправлялся на наряд, проклиная в душе занудную жену, бестолковую ее затею. Конечно же, он не против, как это принято, именины справить: за столом собраться, внучонку долгих лет жизни пожелать. Но в церковь его тащить! Подумать только! Он, уважаемый в колхозе человек, партиец, партизан заслуженный!.. Позору не оберешься. Чертова баба! Вот дурь в голову втемяшилась – колом не выбьешь.

Насчет кола Кудынюк, конечно, загибал. Женщин он отродясь пальцем не трогал. А они, как известно, с самим дьяволом по одной половице ходят,  и объегорить мужика им ничего не стоит.

Так и Настя: убедившись, что мужа уговорами и слезами не пронять, решила действовать на свой страх и риск. И случай подвернулся как нельзя кстати – Степанову бригаду перебросили скирдовать солому в дальнее урочище.

Выпроводив мужа, Настя послала соседскую девчонку кликнуть Петра, двоюродного брата по материнской линии. Тот ждать себя долго не заставил: кучерявый и горбоносый что цыган, поблескивая диковатыми чуть навыкате глазами, Петро, он же бессменный колхозный киномеханик, а в молодые годы отчаянный гуляка и бабник, появился на пороге. Зыркнул на стол и разочарованно засопел – угощения, вроде бы, не намечалось.

– Чиво тебе загорелось? Мне фильму крутить, а тут малая грит Сорочиха кличет…

– Проходи, Петро, проходи. Посидим рядком, поговорим ладком. Чего не заходишь?

– Некогда мне с тобой тары-бары разводить. Грю, фильму крутить надо,- мрачно отрезал Петро, следя прищуренным глазом за хозяйкой. Ага, в шкафчик полезла, разговорчик, стало быть, имеется!

Не от хорошей жизни Настя своего непутевого братца привечала и скатертью перед ним стелилась. Вдругорядь стала бы разве церемониться? Вот тебе бог – вот порог! Крути свою фильму на здоровье и хоть год глаз не кажи, не велик гость. А сейчас, хочешь – не хочешь, расстараешься. От нее, конечно, не убудет, а Петро человек по случаю нужный. Задумала же она вот что: воспользовавшись отлучкой мужа, отвезти внука в районный центр и там без огласки окрестить младенца прямо у батюшки на дому. Договоренность с попом уже была.

Петро, явно польщенный предложением стать кумом, для пущей важности поотнекивался, поломался – и согласился. В доме сестры его не очень жаловали, особенно хозяин, так что заручиться кумовством резон был.

На том и порешили. А кумой пригласили подружку дочери Марийку, невзрачную двадцатипятилетнюю девицу, которая работала в районном центре на трикотажной фабрике, а на выходные приезжала домой. Как и Петро, она обещала держать язык за зубами.

Следующим утром к хате Кудынюков подкатил мотоцикл с коляской. Петро важно восседал за рулем. Укутанного в два одеяла малыша взяла на колени Марийка. Тент натянули ей до подбородка, чтобы не продуло. Петро заикнулся было насчет посошка на дорожку, но Сорочиха урезонила его быстро – вначале дело.

Газанув, мотоцикл запылил по околице. А мать с дочкой принялись жарить и парить – готовиться к встрече гостей, созванных на вечер. И ладно все у Насти складывалось: к возвращению мужа и стол будет накрыт честь по чести, и люди соберутся, и, главное, кумовья дело свое потихоньку сделают. Если же придется все-таки за самовольство перед Степаном ответ держать, то она знать ничего не знает, мол, всякое наболтать могут.

До райцентра кумовья добрались благополучно. Распугивая кур, промчались по центральной улице, мощеной стародавним булыжником,  и свернули в переулок на стоянку. Андрейка всю дорогу безмятежно спал. Тряска его только убаюкивала.

Заглушив двигатель, Петро неторопливо обошел «ИЖ» вокруг, вывернул свечу, для чего-то понюхал ее и задумался. Лицо его, словно киноэкран, переливалось сполохами противоборствующих чувств.

– Сломалось что?- участливо поинтересовалась Марийка.

– А!- махнул рукой Петро, на что-то решившись. – Буксы, понимаешь, горят…

Марийка перечить не стала. Буксы, так буксы. Петров авторитет, зароненный в душу еще в те времена, когда она малолетней девчонкой с ватагой малолетней и безбилетной детворы всеми правдами и неправдами старалась пробраться в сельский клуб на очередной сеанс, и когда царь и бог-киномеханик запросто вершил ребячью судьбу – пропускал или же давал подзатыльник, – сработал и на сей раз.

Девушка принялась пеленать малыша, а Петро резво зашагал в центр. Вскоре ноги безошибочно привели его к зданию на углу с вывеской «Пивбар».

Только сдунул пену с бокала – пиво бочковое, ядреное, не сравнить с кислятиной в сельмаге – как откуда ни возьмись, подвернулся старый знакомый, киномеханик-расстрига, с которым занимались когда-то на курсах повышения киношной квалификации, и у которого была с собой «заначка». «К батюшке все равно еще рано»,- решил Петро, и предложение обмыть встречу, после недолгих колебаний, поддержал. А когда вышел, наконец, из бара – ноги у него ходили «восьмеркой».

Завидев это дело, Марийка понимающе ахнула. Ее маленькое конопатое личико скривилось такой укоризненно-растерянной улыбкой, что Петро, засовестившись, решительно сдвинул косматые брови и преувеличенно бодрым тоном заторопил:

– Давай, кума, нам тут рукой подать! Заждалась что ли? Ерунда. Со мной не пропадешь.

Пошли. Впереди она с Андрейкой на руках, сзади – Петро. Ни в пивбаре, ни на улице мотоциклетного шлема он не снимал – для солидности, вроде бы при исполнении…

 

Все, что произошло в доме батюшки, вспоминалось потом ни в бога, ни в черта не верившему киномеханику дивным сновидением.

В начале церемонии, когда поп, облачившись к обряду, предстал перед посетителями во всем своем великолепии, Петро оробел: многое оказалось ему в диковинку. Как и было велено, он держал ребенка перед собой и с почтительным страхом таращился на расшитую крестами батюшкину епитрахиль, длиннополую светло-фиолетовую, сверкающую блестками филонь, набедренник на ленте и четырехугольную матерчатую палицу на боку, ежился под звуками зычного голоса нараспев:

– Возлагаю руку мою на раба твоего, сподобящегося прибегнути ко святому имени твоему…

Обрывки мыслей роем толпились в сознании новоявленного кума. Бросало его то в жар, то в холод. Но как только оторопь прошла, бунтарская натура Петра, осененного вдруг, что он как-никак боец фронта культурного, запротестовала. Стал он и нос от заляпанного воском требника, с которого поп читал молитвы, воротить, и вопросы демонстративно игнорировать.

– Сочетаваюши ли ся Христу..? И веруюши ли ему…? Отрекся ли от сатаны?- грозно вопрошал батюшка, на что Петро угрюмо, пьяно – многозначительно ухмылялся. А когда неожиданно представил себя в своей нынешней роли со стороны – затосковал. Надо же было так вляпаться! Не его ли когда-то в младенчестве секли крапивой за отказ молиться перед едой и носить крестик на шее? Не его ли били смертным боем за надпись, сделанную тайком, и сейчас помнит, зеленой краской на воротах деревенской церкви – «Религия – опиум для народа»? Именно его, Петра, и секли, и били, и даже пуганули однажды из дробовика, когда с ребятами постарше, комсомольцами, вывешивали красные флаги на церкви и поповском доме в дни престольных праздников. И эта живущая в недрах души неприязнь к религиозным культам, переросшая давным-давно в твердое убеждение атеиста, быть может, ортодоксально-максималистская, лоб в лоб столкнувшись с угрозой посягательства на ее истинность и правильность, с каждой минутой все сильнее подпирала к горлу Петра, заставляла нутро противиться происходящему. Не исключено также, что это выплескивалась, просилась наружу неудовлетворенность собой и своими поступками, часто навещавшая его, как многие считали, несуразную жизнь, но особо нестерпимая в последние бестолковые годы…

– Слышь, Маша! Плюнь, грит… На Андрея-то! Я ему плюну! Я этому служителю культа… – негодовал киномеханик.

Потом они долго сидели в сквере на лавочке. Охолонувший Петро как мог успокаивал зареванную спутницу, раньше его смекнувшую всю соль положения – помазание не состоялось, стало быть, крещение по дурости кума недействительно. Предстоящий отчет перед Сорочихой не сулил посему ничего хорошего. Поэтому Петро, поразмыслив, стал Марийку научать:

– Ты, главное – молчок! Скажем: окрестили, как надо, взаправду.

– А крестик?

– Потеряли! Я посеял. Вали все на меня. Мол, дело сделали, а крестик, батюшкой дареный, потеряли.

С тем кумовья и вернулись в деревню, где их с нетерпением ожидали в семье Кудынюков.

 

«Бабушка подходит, кашку подносит, на корысть, на радость, на толстыя оданья, на высокие скирды. Кашку – на ложки. Мальчику – на ножки».

Раскрасневшаяся, принаряженная бабка Настя с присказкой обносит гостей «крестинной» кашей, состряпанной по своим мудреным рецептам, с присущим Сорочихе мастерством. Этого у нее не отнять. И вообще не узнать сегодня старуху: так и светится радостью. Добилась-таки своего… Ей и невдомек о Петровом ренегатстве, мысли хозяйки заняты другим – соблюсти обычай. И все идет, как по маслу. Каждый, отведавший каши, одаривает младенца, – кто пеленками-распашонками, кто деньгами. Отцу малыша, приехавшему, как и дед, издалека, ложку несут особую: соли в ней больше, чем крупы. Кривится парень, слезу давит сквозь смех, а ест, никуда не денешься.

– Солоно? А жене рожать сладко было? То-то!

Степан, попавший с корабля на бал, тоже в настроении: народу полон дом, пришли на отведки дитяти с подарками, уважили семью, пополнение в ней. Веселится дед от души, поздравления принимает. И по уговору с женой правилам застолья помеху не чинит – нашенское ведь все это, кровное… Да и что говорить-то! Человек родился!

Через час-другой балакают за столом уже все разом и вразнобой. Шум, гам, никто никого не слушает. Думала Настя порядки наводить – да куда там, рукой махнула. Пригорюнилась в другой комнате, убаюкивая Андрейку. Когда угомонился, всплакнула с досады. Вспомнила почему-то свадьбу свою, веселую, хмельную, правда, небогатую. Да и откуда богатству тому взяться было, после войны не шибко-то люди жили. На свадьбе однорукий Мишка Баглай, будущий председатель и бывший Настин ухажер, все время лез к ней целоваться, а Степан, нареченный, только ус покусывал и больно наступал под столом невесте на ногу. Чуть не отдавил, черт ревнивый… А какой отрез голубого паркалика ей сваха перед свадьбой подарила! Залюбуешься! Платье из этого редкого сейчас материала до сих пор хранится в сундуке, и Настя дорожит им. Сейчас времена не те, обычаи позабыты. Теперешние невесты через месяц после гулянья сдают наряды свои свадебные в комиссионки. Ни памяти тебе, ни уважения. Нет в людях святости…

Ворочается Настя на деревянной кровати, ругает тихонько времена нынешние, но не слышно злобы в ее ворчании, а глаза покойно глядят в темное окошко…

А в соседней комнате не утихает застолье. Здесь в центре внимания – кум Петро. С чувством исполненного долга, полный сознания собственной значимости, подбоченившись, он ведет с гостями оживленную беседу.

«Пивка для рывка!»- веселит он честную компанию и тянется за бутылкой. «Водочки для обводочки!»- в который раз наполняет порожние рюмки.

«И «Беломорчика» для разговорчика!»- лезет Петро в карман за папиросами.

Но не тут-то было. Кума дружно выпроваживает дымить на улицу.

Ишь, разошелся! Младенец ведь в хате!»

 

 

«ПЕТРОЛИУМ» И БАБКИНЫ ПОХОРОНЫ.

НАЧАЛО ПОВЕСТВОВАНИЯ О ВЕЛИКОМУЧЕНИКАХ

 

Вот такую забавную, по мнению автора, ситуацию изобразил начинающий литератор, не претендующий, впрочем, ни на какой бы то ни было общественный резонанс, вполне довольствуясь заинтересованностью близких ему людей.

Реакция читателей меня удовлетворила. Получилось, как при разговоре о покойнике, – либо хорошо, либо – ничего. В данном случае – … сами понимаете. И дело даже не в том, что баба Настя мой рассказ так и не прочла из-за слабости зрения и неимения очков, которые она собиралась себе выписать лет десять кряду, а то и больше. Несподручно было, по ее словам, носить очки, мешавшие в работе по дому и в огороде. Шить, вязать, прясть бабушка садилась с годами все реже и реже, зато телевизор смотрела в охотку, вне зависимости от транслируемых программ. Очки тут и не требовались. Стоило ли дурить бабке голову каким-то легкомысленным, напрягающим зрение, чтивом?

Довольствовавшись сим умозаключением, я больше к Анастасии Борисовне не цеплялся с прочтением своих паршивых опусов, в отместку увиливая по мере возможности от выслушивания ее откровений о собственном житье-бытье. В чем сегодня каюсь и винюсь с сожалением и горькой досадой на свою непоправимую глупость и непростительную черствость. Мне бы, дурню, не только, раззявив варежку, внимать и запоминать рассказы-воспоминания покойной ныне бабушки, а еще в тетрадку все записывать в подробностях и деталях. Ан нет! На тот момент мою дырявую голову занимали, по выражению острой на язык бабки, – водка, потка и селедка. И сколько мне удалось переварить в молодые годы этого добра, одному только Богу известно. Но в Бога я, даже будучи крещеным, на самом деле не верю хотя бы потому, что коль я сам сбился со счета своих питейных и амурных подвигов молодости, то и означенному небесному товарищу их вовек не счесть – стало быть, возможности его, к сожалению, весьма ограничены. На том сойдемся и тему закроем.

Между тем история крещения внука Андрейки в семействе моей бабушки Анастасии Борисовны Козловой, изображенной в литературной интерпретации под фамилией Кудынюк, требует некоторых дополнений и уточнений. На мой теперешний взгляд, важна не столько описанная мною катавасия полулегального (что считалось обычным явлением советских времен) крещения младенца, внука вымышленной мною героини-дочери, а подробности биографий участвовавших и не участвовавших в ней реальных героев.

Иных уж нет, а те – далече! Кажется, так писал поэт? Именно потому, что давно уже нет в живых ни Анастасии Борисовны, ни ее мужей, первого и второго, а из шести рожденных крестьянкой Анастасией детей осталась здравствующей на сегодняшний день только одна дочь Лидия – моя мать, то считаю своим святым долгом обмолвиться хоть словом о каждом. На худой конец, назову их имена, как это делают в божьих храмах в поминальные дни.

Без хронологии тут не обойтись.

Раба Божья  Елизавета, первая дочь Анастасии Борисовны, умерла в пятилетнем возрасте.

Раба Божья Матрена, дочь, умерла в трехмесячном возрасте.

Раб Божий Афанасий, сын, умер в возрасте трех лет.

Раб Божий Петр, сын, умер после войны в городе Мурманске, куда уехал на заработки и остался на жительство.

Раба Божья Лидия, дочь, здравствует по сей день. Во время войны, в 1943 году, она была угнана в Неметчину, работала в Гамбурге на консервном заводе, у бауэров в Германии и Австрии, а затем – в прачечной немецкого военного госпиталя в Италии, что находился в горном Картьено-д-Ампеццо. Там и была освобождена американскими солдатами в 1945-м.

 

Раб Божий Илларион, муж Анастасии Борисовны, отец моей матери Лидии Илларионовны и мой дед, как я уже писал, погиб на реке Проня в 1943 году в районе белорусского города Пропойска. Немецкую оборону в этих болотистых местах наши войска не могли прорвать в течение почти полутора лет.

Так как погибшему деду в моем юношеском рассказе не нашлось достаточно места, то повествование о нем, насколько это возможно, дополню.

 

Дед Илларион был по профессии стрелочником – и стрелочником являлся по жизни. Когда в 1941 году немецкие наступающие войска на второй неделе после начала Великой Отечественной, появились в деревне Осмоловичи, что рядом с Похмелевкой в Могилевской области, то застали на железнодорожном разъезде, к которому Илларион Козлов был приписан, пожалуй, только одного человека – стрелочника. Нагрянули фашисты, вопреки ожиданию, не с западного направления – со стороны границы, а – с восточного, появившись на разъезде, в деревнях Осмоловичи, Похмелевка колонной тупорылых автомобилей с солдатами-пехотинцами в кузовах.

О фашистской наступательной тактике глубоких прорывов танковыми клиньями Илларион Козлов мало что знал, зато хорошо представлял, что такое казенное имущество и железнодорожные обязанности, приверженность к которым не позволила стрелочнику покинуть свой пост. Даже после того, как большая часть этого имущества была накануне эвакуирована.

На разъезде Осмоловичи располагался стратегический объект – нефтехранилище в виде закопанных в землю огромных емкостей с горюче-смазочными материалами, предназначенными для нужд Красной Армии. Все это хозяйство называлось среди местного населения «Военведом», то есть военным ведомством, где Илларион Козлов числился вольнонаемным.

До прихода фашистов из конторы «Военведа» на станции успели вывезти главным образом документацию и отогнали в сторону Костюковичей несколько заправленных наливных цистерн. Что делать с подземными хранилищами, никто толком не знал либо не успел ничего сделать. Например, попытаться взорвать. Огромные запасы бензина, керосина, масел оказались практически в целости захваченными врагом.

А пока царила неразбериха, офицер немецкой автомобильной колонны, застрявшей на станции, решил заправить технику недостающим горючим – и был разыскан стрелочник Козлов, единственный человек в окрестностях, оказавшийся в форме. Правда, в железнодорожной.

Это обстоятельство немецкого офицера не смутило, также как и неисправные стационарные насосы для перекачки горючего (их все-таки успели вывести из строя).

– Петролеум! Петролеум! – понукал офицер стрелочника, ведя его под прицелом к бензохранилищу.

Немцы откуда-то раздобыли переносной ручной насос и заставили Иллариона с заборным шлангом в руках спуститься вовнутрь емкости по стальным скобам-ступенькам.

Началась перекачка.

После нескольких часов изнурительного сидения в цистерне Илларион попросился передохнуть и вылез наружу отдышаться. По-видимому, наглотался бензиновых паров предостаточно, потому что прилег на землю неподалеку. Ему стало дурно.

Тем временем офицер не нашел ничего разумнее, как самому убедиться в наличии горючего – заглянул в емкость и подсветил себе… зажигалкой.

Неправильный оказался немец.

Последовал взрыв. Шугануло ввысь пламя. Загорелись автомашины, стоявшие поблизости в ожидании заправки.

Офицера отшвырнуло взрывной волной далеко от хранилища, и он вспыхнул, будто сноп соломы. Находившиеся вокруг солдаты пострадали кто как. Некоторые погибли сразу, сгорели. Многих порешили разрывы боеприпасов, начавших детонировать в кузовах. А Иллариона Козлова спасло то, что лежал в момент взрыва на земле. Правда, досталось сильно: спина, руки – головешки, волосы, кожа на голове и лице обгорели.

Выжить моему деду помогли, как это ни странно, …немцы. Почти месяц ездил из Орши в деревню Похмелевка санитар в форме фельдфебеля делать пострадавшему перевязки. Мазь привозил, бинты.

Пока передовые немецкие части не ушли дальше на восток, а их сменили оккупационные войска, что были далеки от проявлений тевтонского рыцарства и показного благородства победителей.

В 43-м дед Илларион, оклемавшись к этому времени вполне достаточно, добровольцем ушел воевать. Выглядел на тот час, будто снятый с креста, – без волос на голове и бровей, с руками-ранами. Но живой.

На смерть все живыми уходят.

А еще раньше, весной 1943 года, моя мать Лидия Илларионовна вместе с сотнями односельчан была угнана на работы в Германию.

 

Вот так, начав за здравие, я заканчиваю эту главу за упокой. И будучи не в состоянии нарушить дурацкую традицию – живописать «крестоносные» истории, всплывшие в памяти в связи с крещением собственного, сына – расскажу про похороны Анастасии Борисовны Козловой, моей бабушки и прабабушки сына Михаила.

 

Она умела заговаривать боль и предсказывать непогоду.

К закату жизни ее лицо и руки стали похожими на потрескавшуюся от жары почву – в узорах глубоких и мелких морщин.

Глаза не смогли с годами выцвести и светились голубыми цветами-васильками на коричневом, перезревшем хлебном поле старческого лица.

«Важится дождь, важится, да никак не отважится!»- говаривала обычно она, если собиралась долгожданная гроза.

Когда Рабу Анастасию на 93-м году земной жизни отпевали в церкви Святого Луки в поселке Домачево, что под Брестом, гроза, которой давно не было, неожиданно разразилась. Такого устрашающего ненастья, такой кромешной бури не наблюдалось в наших местах никогда.

В церкви, где проходила церемония, потемнело, как в погребе. Тучи закрыли черной пеленой небо, темными занавесями – узкие вертикальные окна молебенного строения.

Сверкали молнии. Гремел гром. Дождь падал стеной. Даже большой церковный колокол, в унисон неожиданному грозовому разряду, ворчливо отозвался, как бы сопереживая.

Но самым необъяснимым было то, что скончалась Анастасия Борисовна в ночь с 21-го на 22-е июня 1993 года, отпевали ее в церкви, на пять лет младше покойницы, а хоронили ненастным полднем в день начала Великой Отечественной войны.

Разве могло быть это простым совпадением?!

 

 

2.       Рожденный в Сибири,

крещеный Уралом

 

Меня самого окрестили на сороковом году жизни в Свято-Николаевской церкви города Бреста – до исполнения мне сорока, а возможно и после – я уже хорошо не помню.

Можно подсчитать точную дату мероприятия по возрасту моего сына, родившегося на просторах Тюменского края и привезенного для свершения культового акта в мой родной белорусский город, как и требовала многочисленная родня.

А так как я по церковным канонам считался нехристем, то нас с сыночком окропили водою из крестинной купели одновременно обоих.

Любое из упомянутых мною действий с легкостью выстраивается в логический ряд приоритетных, и дело каждого участника произошедших событий определять наиболее значимые. Я попробую разобраться в приоритетах происходящего по очередности тех либо иных фактов, упомянутых в данном тексте.

Меня не роняла на пол нянька и не зачинали в перерывах между конспектированием трудов классиков марксизма-ленинизма, делая закладку на строках о религии как опиуме для народа.

Моя бабушка – царство ей небесное – вечная сельская стахановка, наверняка, осенила меня крестным знамением потрескавшимися  от колхозного ударного труда заскорузлыми пальцами, но батюшку в дом не приглашали. На тот час мой родитель являлся военнослужащим с вытекающими из этого факта последствиями. И тем не менее я благополучно дотянул до середины своей жизни, как принято говорить, без креста на пузе, не особо жалуясь по этому поводу на состояние здоровья и отсутствие либо избыток каких бы то ни было жизненных благ.

Хотя, вру. В младенчестве болел сильно и, по рассказам матери, – переболел почти всеми существующими детскими болезнями. Спасла коза Дунька. О ней я должен бы, по логике вещей, вспоминать с большой благодарностью, но кроме крупных неприятностей, связанных с неуправляемой «козлиной мордой», ничего в памяти не задержалось. Рогатая тварь с завидной последовательностью и упрямством обгрызала все палисадники возле нашего дома на улице Каштановой, за что попадало в первую очередь детям хозяев – юным пастухам-пионерам. А молоко козье терпеть ненавижу и по сей день. Хотя оно полезное, целебное, а по степени жирности, как явствует из прочитанной где-то умной книжки, уступает только молоку верблюдицы и самки северного оленя – важенки. Насчет верблюдицы, не скрою, не пробовал, главным образом из соображений «не пей из копытца – верблюжонком станешь» (дело было в Средней Азии), а важенку подоить как то не приходило в голову, хотя на родине моего сына, в Северной Тюмени, оленьи упряжки попадались на глаза частенько.

Это все, что касается моего до крестинного сороковника.

Далее.

Как уже упоминалось, дуплет-крещение взрослого мужика и младенца состоялось в Свято-Николаевской церкви Бреста, однако место встречи с Богом действительно изменить было нельзя, ибо эта церковь оказалась самой ближней, куда без особых транспортных затруднений смогли бы добраться все приглашенные на «инаугурацию». Вновь представленный не должен остаться в обиде на родителей и родственников за выбранный ими адрес явочной квартиры. И вообще, по моему разумению, важнее сам факт святодействия, нежели место, хотя с этим утверждением тоже можно поспорить.

Последний тезис занимает в моем повествовании особое место по той простой причине, что родился я на Центральном острове знаменитой Брестской крепости в двухэтажном здании из красного крепостного кирпича, где нынче находится Музей обороны. Дело было в 1950 году, о создании музея на территории крепости никто еще не помышлял, а наша офицерская семья вместе с другими ютилась в комнатушке второго этажа армейской казармы, аккурат возле обводного канала с плакучими ивами на берегу, неподалеку от пешеходного моста, соединяющего Центральный остров крепости и Северное укрепление. Здесь сейчас музей¸ а если стать к нему лицом, то окно нашей квартиры окажется по левую руку, вторым по счету от края здания. Еще левее – обновленная Свято-Никольская церковь. Известное по фотографиям всему миру здание бывшего офицерского клуба, оно же – бывшая и ныне восстановленная гарнизонная церковь – в мои детские годы лежала в развалинах. В ее подвалах размещались продовольственные склады, где хранились бочки с солеными огурцами и другой солдатской провизией послевоенного крепостного гарнизона.

Конечно, было бы символичней окрестить своего отпрыска именно в крепостной гарнизонной церкви, однако опять же незадача – на момент его рождения и доставки самолетами, поездами, такси на историческую родину родителей Свято-Никольская церковь только восстанавливалась. Хорошие дяди в лице московского мэра Юрия Лужкова и тогдашнего президента самостийной Украины Леонида Кучмы еще не собирались пожертвовать на восстановление церкви один – чуток сусального золота на купола, а другой – именные колокола взамен сбитых фашистскими снарядами и бомбами в июле 1941 года.

Из всех этих исторических фактов я впервые в своей официальной биографии популяризирую и озвучиваю важнейшее – ваш покорный слуга родился в казарме легендарной Брестской крепости, чем, следуя традиционной писательской логике, буду гордиться до гробовой доски и о чём вещать при каждом удобном случае. Наподобие того, как стабильно гордится местом своего сибирского рождения, станцией «Зима», известный российский поэт Евгений Евтушенко. Прошу не делать по этому поводу никаких обобщений и не проводить нежелательных для автора аналогий. Излишне также напоминать о том, что каждый сверчок обязан знать свой шесток. Опять же не от переизбытка скромности поведаю миру: поступал и буду поступать впредь, как намеревался в свое время сделать не менее известный российский поэт Николай Рубцов. «Стукнул по карману – не звенит, стукнул по другому – не слыхать, вот как только стану знаменит, то поеду в Гагры отдыхать». Точность цитаты не гарантирую, но смысл ясен. А коль черноморский курортный берег мне в то время не грозил (в ближайшее, надеюсь, – тоже), то я приволок сынишку, рожденного в Западной Сибири, в Брест, где болезный и был окрещен по всем причитающимся правилам.

Если быть до конца справедливым, болезным оказался на тот момент я, так как обмывание младенца в среде друзей и знакомых проходило загодя бурно, активно, целенаправленно. После чего на традиционном застолье во время продолжения акта под названием «крестины» я сидел ни живым, ни мертвым и даже законную в таких случаях чарочку еле-еле осилил. По этому поводу моя матушка не преминула сделать глубокомысленный намек- заявление: дескать, снизошла, наконец-то божья благодать – сыночек после крещения пить бросил… Ага, щас! Я наверстал упущенное позже, по полной программе, но в тот вечер употреблять спиртное оказался не в состоянии, ибо крестильный обмывочный марафон доконал, плюс несколько часов стояния босиком перед батюшкой на церемонии дались с похмелья нелегко. Но – выстоял, как положено, крестное знамение покорно принял. Да и не упорствовал особо, когда стали уговаривать на эту авантюру. Чему быть, того не миновать.  Правда, не ощущал в середке никакого духовного томления и благочестия.  Меня, болвана, воспитала убежденным атеистом та государственно-политическая сила, за которую я всегда торжественно провозглашал тост: «Крепка советская власть!» – после употребления очередного стакана.

Удельный вес события усугублялся еще и тем небезынтересным фактом, что оно совпало по дате с днем рождения матери младенца – моей жены Ирины – 2-е мая, вторым днем празднования Дня международной солидарности трудящихся. В таком сочетании звезд, небесных и мирских, впору было запутаться любому толкователю законов вселенского вращения и людских судеб. Я же попытался, насколько возможно, выяснить для себя судьбоносное влияние на будущее сына имени Ирина, как нарекли мою прекрасную женушку родители, среди которых главным действующим лицом в тезоименитстве была, естественно, ее мать и моя будущая теща Вера Кирилловна Гловацкая.

В роду Гловацких было восемь сыновей и дочерей, если вести счет от главы этого рода Кирилла, деда моей жены. Всю свою сознательную жизнь он проработал на кирпичном заводе в деревне Гершоны, что под Брестом, а завод, как известно, появился нуждами строительства Брестской крепости, то бишь в 1830-1842 годах. К тому времени  как Брестская крепость была построена, Кирилл Гловацкий еще не родился, и надо полагать, на кирпичном заводе в Гершонах сперва работал его отец Федор, передав сыну эстафету месить глину и обжигать кирпичи, из которых  вначале были сложены казематы и стены Брестской крепости,  а значительно позже – фортификационные сооружения  генерала Карбышева.

Я задумался о странностях бытия и символике стечения фактов и обстоятельств еще в годовалом возрасте, ковыряя младенческим пальцем кирпичную кладку в нашей командирской квартирке на втором этаже крепостной казармы. Убедился сразу: кирпичи слеплены моими гипотетическими родственничками на славу – никакая холера их не брала. Даже фашистские снаряды и бомбы во время героической обороны Брестской крепости в 1941 году. Тогда я с досады от невозможности что-нибудь существенное отковырнуть объелся известковой штукатурки и пришел к неожиданному выводу, что можно иметь дело с людьми, умеющими так строить, и что якшаться не зазорно даже с их внуками и внучками. Одной из них и оказалась в будущем моя жена Ирина.

В ее имени и крылась главная закавыка, которую я постарался отгадать только после крещения своего сыночка. Лучше позже – чем никогда.

 

 

К ВОПРОСУ О ЖЕНСКИХ ИМЕНАХ

 

В женином роду по материнской линии упорно пытались произвести на свет трех дочерей, внучек, правнучек и так далее, дабы назвать их именами святых великомучениц Веры, Надежды, Любви и их матери Софии.

Однако получалось вразнобой и невпопад – то девочки умирали в младенчестве, не скопившись до задуманной троицы, то их потенциальные отцы погибали на войне – и не было продолжения ни женскому, ни мужскому племени, то матери производили на свет одного за другим мужичков.

Заветному триумвирату долго не суждено было образоваться. А посему в роду начали называть именами означенных великомучениц – всех подряд рождавшихся девиц, от бабушки до внучки.

К моменту появления на свет моей будущей жены в семьях её здравствующих дядек и тетушек и их взрослых детей уже числились все три христовы избранницы вкупе с матушкой Софией, а поэтому выбор пал на имя Ирина.

Вроде бы в майских святцах другого подходящего имени не нашлось. Таким образом и оказалась моя Ирина как бы сбоку припека – тоже великомученица, но вне групповухи…

Этим аргументом я жену урезониваю, когда речь между нами заходит о генетических лабиринтах и символике имен.

Причем использую в семейных диспутах доводы диалектического и исторического материализма, а для пущей убедительности – вполне современные обороты.

– Ты, согласна, супруга Ирина, что премудрая София, живя в языческом античном Риме во времена царствования императора Андриана, саморучно сбила с толку своих дочерей Веру, Надежду и Любовь, решившись обратить их в христианство?

– Зато Бог наделил их терпимостью к мукам.

– А во имя чего?

– Чтобы прославлять его и быть ему верными.

– Значит, для себя Господь старался?! К тому же небесный жених совращал малолетних – Софьиным дочкам было всего двенадцать, десять и девять лет.

– Иисус Христос сделал Веру, Надежду и Любовь неуязвимыми к пыточному огню, горящей смоле…

– И ничего не смог поделать против усечения детских головок! Против лома нет приема?

– Бог дал бессмертие великомученицам и их матери. Так же как и другой страдалице – Ирине.

– А эта особа с какой стати в компанию инакомыслящих затесалась? Чего не сиделось доченьке язычника Ликиния, правителя города Микдонии, в роскошном дворце, подаренном папенькой – уважаемым мэром? Ведь имя нормальное носила – Пенелопа. Шла бы себе домой после испытания на сговор с Христом членовредительством, змеями и гадами, которое уготовили ей противники христианской веры – македонские язычники. Так нет –  отправилась, считай, с предвыборной христовой агитацией по древней Фракии, пока не занесло бедняжку в горную пещеру, где и пропала неизвестно куда? Преставилась, как говорится. На кой ляд нужны ей были приключения на свою… «пенелопу»?

 

Как правило, убедить мою благоверную в том, что жития святых – не более как долгосрочная древняя агитка электорату за нужного человека на вселенских выборах, -равносильно тому, как было ветхозаветному правителю Седекию заставить великомученицу Ирину, в девичестве Пенелопу, отречься от избранного на небесах суженого. Одним словом – бесполезно. В семейных теологических спорах, касаемо выбора имен для новорожденных, мы обычно сходимся с женой во мнении, что имена пострадавших во славу Христа Веры, Надежды, Любови и их матери Софии, равно как и великомученицы Ирины, – вполне достойные. А то, что названные так женщины рода Гловацких хлебнули за свою жизнь горя сполна, только подтверждает правильность и дальновидность выбора. Нарекать надо своих дочерей и впредь именами светлыми, зовущими. Может быть, и не доведется отроковицам будущего замуж за бедняков, пьяниц и шалопаев выходить, в империалистическую, польскую, Великую Отечественную войны наравне с мужиками ввязываться, партизанские медали, а затем пустопорожние грамоты за социалистическое строительство получать, а детишек плодить – исключительно бабского роду, для новых страданий в скудности и нищете… К большому сожалению, имена великомучениц обернулись для бабского племени моих родственничков по линии жены жизненными страданиями да невзгодами. И что бы это значило?

А еще я над своей супружницей подтруниваю:

– Я за своего Кузьму везде возьму, а ты свою Маринку – поводи по рынку…

Это на тот случай, ежели бы она родила мне дщерь взамен задуманного отрока.

Однако у нас с Ириной родился парень, правда, не сразу, а после неоднократных выкидышей на Большой земле и многомесячного сохранения в роддоме северного города Когалыма, куда мы отправились с немолодой уже моей женушкой, как говорится, на заработки. А так как и я был далеко не первой молодости, то на появление наследника надеялись со страхом в душе.

Ирина произвела на божий свет сына через кесарево сечение на девятом месяце беременности, пройдя все круги страданий, схожие с испытаниями одноименной великомученицы. Это она сейчас со смехуечками говорит: дескать, рожать здоровых и красивых детей надо на Севере в тридцать лет. Имея в виду себя.

Я же вообще о своих годах помалкиваю в надежде сойти за умного.

А еще я уверен в том, что имя Ирина моей жене родители выбрали правильное. А посему иногда, будто кот Матроскин, восклицаю:

– Сработало!

 

Когда же все это произошло, мы с младенцем на руках – по достижении им шестимесячного, транспортабельного  возраста – отправились в отпуск на родину предков, то есть в Белоруссию, в Брест. Там, как я и догадывался, должно было состояться законное крещение младенца, по настоянию родственников – в божьем храме. Почему бы и нет?

Наверное, все-таки в небесах наша идиллия кому-то не пришлась по нраву. Еще бы! Сорокалетний мужик и тридцатитрехлетняя отроковица произвели на свет в сорокаградусные тюменские морозы трехкилограммового сына-красавца, причем – живого, тьфу-тьфу, без пороков и изъянов, и им ничего за это не будет?!

Вот тогда-то разверзлись хляби небесные, и в северных краях произошло воздушное возмущение.

Самолет ТУ-134 с будущим крестником на пассажирском борту оторвался от новенькой взлетной полосы аэродрома Когалым и взял курс на Большую Землю. От подобной дерзости всколыхнулся Северный Ледовитый океан – и его возмущенная пена вышибла ледяную пробку в узком бутылочном горлышке Обской губы, хлынула широким потоком между Салехардом и Уренгоем, минула встретившиеся на пути Надым и Ноябрьск и накрыла в тот апрельский день отчаянной метелью наш аэродром среди тундры и весь необозримый тюменский окрест. А может быть, это Север салютовал, провожая?!

Избавь и сохрани летящего, едущего и идущего в приполярных краях от ледяных почестей! Невмоготу от них стало далеко не юной аэрофлотовской «тушке» с человеческим грузом на борту. Летели-ехали, как летают и ездят на северных трассах – сколько вместилось в салоне. Багаж – не в счет. Попутчики в проходах – тоже. Кто держал путь поближе – стоял, держась за спинки кресел и поручни (чувствуя себя, как в трамвае). Кому лететь подальше – в хвосте, на тюках и баулах. Каждому надо, и каждого старались летуны забрать. Потому что поближе – это по северным меркам верст триста-пятьсот. А подальше – пара тысяч километров.

Перед непредвиденной посадкой самолет долго кружился (как выяснилось позже – сжигая избытки топлива) над аэропортом города Тюмени, где мы и сели. Оказалось – обледенели. Пришлось мне с семейством перебазироваться на железнодорожный вокзал, пока отяжелевшую «тушку» поливали из брандспойтов антиобледенительной жидкостью, а рейс на Москву отложили неизвестно на какое время. По железке надежней, как-никак – самый безопасный вид транспорта на просторах необъятной России.

И мы поехали поездом.

 

РОССИЯ ЗА ВАГОННЫМ ОКНОМ

 

Я не представляю себе, что мог понимать наш маленький сын в этой долгой дороге, однако поездное мельтешение его ничуть не утомляло, а напротив, забавляло и доставляло массу удовольствий, а родителям – столько же хлопот.

Моя Ирина, скорее всего, поддавшись охватившей пассажиров жрательной горячке, типичной для поездов дальнего следования, занялась локальным приготовлением к употреблению захваченной в дорогу провизии.

А я, что тоже вполне естественно и привычно, без труда нашел собеседников-собутыльников мужеского полу – и все купе начало неспешную трапезу, которой суждено было закончиться разве что при подъезде к Москве.

Не раз уже замечал особенность российских железных дорог: во время езды едят и пьют, даже не соблюдая графиков движения. Такое впечатление, будто годами сжившиеся с городским комфортом люди, облачившись в домашние халаты и тапочки, восседают на привычных теплых унитазах и едут, сидя на них, неизвестно куда, прерывая это великое сидение лишь на обильные неурочные завтраки, полдники, обеды, ужины, утренние и вечерние чаепития. Непременный атрибут дорожных трапез – осклизлые жареные куры и колбасы-сервелаты, поедаемые словно в тяжкую обязанность. И топчут пассажиры тщательно заготовленную в дорогу снедь, поглощают в неимоверном количестве, наперед и про запас, ибо, как может показаться, направляются  в края голодные, неизведанные, где на диких полустанках им придется спрыгивать с обшарпанных теплушек, рыскать по станциям в поисках знаменитого «кипяточка» и обменивать свои припрятанные на беспродовольственный случай перстеньки и колечки на что-нибудь съестное…А между тем и в поезде, и на стоянках всегда можно найти, чем заморить червячка.

Одним дорога навевает чревоугодие, другим – песню. Я – за второе. И не только потому, что неудавшийся из-за обледенения самолета скорый путь до столицы отбил аппетит, а оттого, что дальняя дорога всегда располагает к раздумьям и неспешности мыслей, которые сродни российской песенности.

Я не случайно завел речь, о чем попадя – жратве да песнях. Просто передаю содержание разговоров с женой, которую старался отвлечь от мыслей про неудавшийся полет, чуть было не закончившийся плачевно.

Обледенение крыльев и фюзеляжей самолетов на северных воздушных трассах – хоть и дело обычное, но все-таки неприятное, ибо чревато. А у нас малыш на руках. Самим-то якобы ничего, а дети… Анекдот такой есть: мы, дескать, свое пожили, водки вдоволь попили – детей жалко. Шутка.

Ирина лишь позже вспоминать стала про экстренную посадку. Сразу толком не поняла, в чем заковыка, не заметила. Возможно, притворялась?

А так вроде бы ничего чрезвычайного не произошло: летели – сели – пересели – дальше поехали. Но в материнских глазах-то тревога, затаенный испуг, запоздалой слезинкой в уголке глаза подернутый. Тут и я с прибауткой, а попутчик – со стаканом. Чего тужить – все живы.

Уж покуролесил я в вагоне в охотку, свои кровные, северные не слишком экономя. И гармошка играла, и дымок папирос вился, о котором Расторгуев поет, и душевных разговоров хватило под завязку. Все правильно, все путем. Вскоре почти весь вагон, перезнакомившись, знал, куда наш шестимесячный сынок направляется вместе с родителями-перестарками после трудов нефтяных, праведных.

Не при моей горемычной Ирине, у которой после «кесарева» свищи на животе никак не заживали, про возраст и страдальческий вид было сказано – она молодцом держалась и в самолете, и все месяцы, проведенные в дородовый период в больницах на сохранениях и профилактиках. И не про северные трудности сказ. Братец-Северок ей новую жизнь, считай, дал. Смотри, как наполнил гляделки светом полярного снега и глубиной белых северных ночей! Закалил душу и тело зимними стужами и выдубил характер летним континентальным зноем. Опять же – грустинки во взгляде добавил постоянными ожиданиями новизны и перемен. Ведь нефтяники, как перелетные птицы, живут – от вахты до вахты. От отпуска на Большую Землю – до не менее радостного возвращения; когда, случалось, еще находишься далеко-далеко от своего северного угла, куда вертаешься, а уже мысли тугой котомкой загривок давят. А как там погода: летная – нелетная? А навели ли переправу на Оби в районе Сургута? Успеют ли проложить зимники, если, чего доброго, в отпуске задержался и последние до места версты скостить, иначе как по ним, нельзя?

Все это еще мою великомученицу ожидает впереди, пусть она вначале до родительского дома поездом скорым благополучно доберется с неразумной поклажей на руках – мужем во хмелю да дитем шестимесячным…

Зато в дороге ей подарочек приготовлен – Урал-батюшка. Дорогой подарок – от души и всего моего бродяжьего сердца. Сколько раз, бывало, мне доводилось за свою кочевую жизнь переваливать через главный Уральский хребет, пересекая границу между Европой и Азией, туда и обратно! Конечно же, – не с сумой на плечах влачился, а по надобностям армейской ли, нефтяной ли командировочной службы, однако будто заново впитывая-заглатывая, переваривая нутром старинные названия-символы, среди которых – гора Гумбольдта, Денежкин камень, Шарпинские сопки, Вогульский камень, перевал Ходовой.

Уральскую горную ширь и основательность не разглядеть, не прочувствовать с высоты рейсового пассажирского самолета, сквозь облачную пелену, пролетая над ними на высоте 9-10 тысяч метров. Уральский камень вблизи видеть надо, из окна пассажирского поезда, автомашины, а лучше всего – когда пешочком в гору и обратно, когда есть возможность неспешной туристической прогулки, почти немыслимой для нашего брата в скоротечное время воздушных лайнеров и курьерских поездов. Но если выпадет такое счастье, такая редкая оказия – непременно воспользуйтесь ими, ибо нигде больше здесь увиденное, пережитое и понятое не повторится.

На горбах Уральского хребта, на древней макушке России под океаном облаков, свисающих белыми гроздьями с темно-синего неба, как нигде в другом месте осознаёшь мудрость привычных истин. Куда отсюда ни глянь – везде за далью даль, всюду необъятные российские просторы. Наверное, именно здесь рождались исконно русские путеводные слова: «Направо пойдешь… Налево пойдешь…» А если ты светел душой, если глубоко укоренились в тебе ростки державности, напитанные кондовой российской сущностью, то первой мыслью-умозаключением, пришедшими на ум, будет известное с детства суждение о том, чем и как прирастает в веках могущество твоей великой страны. Это – о Сибири, предтеча которой – Урал. Истина, не требующая доказательств, явится путнику горным уральским перевалом, не нуждающимся в комментариях.

Но, случись, что и не затронет душу распахнутая ширь за вагонным окном, наскучит, «замылит» глаз затяжной подъем, навеет тоску утомительный объезд поросших лесом взгорков впритык к берегу каменистой реки Чусовой и, возможно, не родит вовсе никаких патриотических поползновений продолжительное восхождение. В таком случае следует сделать скидку на нашу традиционную леность чувств, болезненную склонность к тоскливой созерцательности и «пофигизму». А то и вовсе жидковатой может оказаться человеческая закваска, коль не выкажет всплеска в момент душевного откровения.

От своей Ирины, носящей имя библейской великомученицы, безусловно, моею женой заслуженное и оправданное, я не ожидал ничего иного – как импульсивного, интуитивного соучастия событию пересечения по Уралу границы Азии и Европы, воспринятого не рядовым, не обыденным дорожным эпизодом, а запоминающимся фактом – и не ошибся в своем предчувствии. Надо было видеть, какими распахнутыми глазами смотрела она на уральские ландшафты, где за изгибом пенистой Чусовой, вдоль которой продвигался железнодорожный состав, то неожиданно вставал во весь рост замшелый утес, грязно-серый с одного бока и черно-коричневый с другого, то возникали расщелины и долины, стекающие вниз акварельными подтеками чахлого березняка, низких кустарников и редких дубрав, то появлялись прильнувшие к пологим откосам свечи кедров и лиственниц, выделяясь на фоне снежных заплат морозной свежестью вечнозеленой хвои.

Мы уезжали из снежного ненастья ранней тундровой весны азиатского Когалыма, а въехали в послезимье горного Урала, похожее на обнаженную позднюю осень предгорий швейцарских Альп. А уже за границей Свердловской области, миновав Пермскую, – попали в зеленеющую Европу, так же скоро меняющуюся ликами, как и картины российских просторов, проплывающих за окном.

Приткнувшись лбом к стеклу, глядел на все это разнообразное великолепие и наш несмышленый сынок, пытаясь что-либо уразуметь в происходящем. Да и откуда ему было понять, что, будучи рожденным в Сибири, он оказался на тот момент крещенным Уралом – разом со своей любезной матушкой, что переезжала Уральский хребет на поезде тоже впервые, отправившись в отпуск по воле случае не Аэрофлотом. Не в пример их мужу и отцу, которому одинаково осточертели и самолеты, и поезда, и вся дорожная канитель, предшествующая любому законному отдыху. Плата вперед за сомнительное удовольствие в перспективе – таким образом я расцениваю с некоторых пор любые отпускные поездки. А совсем недавно наткнулся в каком-то мудреном художественном издании на залипуху, от прочтения которой до сих пор мозги набекрень. Книжка пишет: дескать, на кой ляд было Ермаку завоевывать Сибирь, чтобы нынче так в дороге маяться, до нее добираясь?! Во как!

По мне-то без дороги, вне вечного движения, стремления к переменам – пусть среды обитания, пусть обстоятельств жизни, пусть состояния души – нет настоящего человека в его извечном стремлении оторваться от грешной земли, встать с корточек на ноги, выпрямиться по весь рост и дотянуться до ближайшей звезды. И чем шире горизонт – тем выше надо забираться, дабы заглянуть за край.

Моя Белая Русь – тоже край большой земли. Таких общих берегов у нашей великой родины России не счесть.

Мы проезжали мимо старинного памятника в виде похожей на стелу пирамиды с православным крестом на верхушке. Если не ошибаюсь, называлась станция – Уржумка. Именно здесь издавна значилась условная граница Европы и Азии. Установлены похожие пограничные знаки в районе города Первоуральска, на других перевалах через главный Уральский хребет. Недавно символический памятник «Европа-Азия» сооружен в Екатеринбурге – бывшем Свердловске.

 

Стучали колеса. Переговаривались под ними рельсы. Неотступно возникал за окнами вагона величественный Урал, кокетливо подставляясь взору пассажиров то одним, то другим своим истоптанным веками боком.

Прильнув к стеклу расплющившимся носом, внимал распахнутому миру малыш, дыша в такт мерным вздохам поездного и вселенского движения. Происходила невидимая никому, жизненно важная работа младенческой души, оставляя на еще незапятнанном, белом листе детского сознания вечные знаки-символы непознанной пока еще Родины.

Мы ехали по России от креста к кресту, направляясь к крестам, стоящим на самой западной ее окраине, сверяя путь по ним, будто дорожным полосатым верстам.

Вернее ориентира, чем крест, в нашем Отечестве не сыскать.

3. Крестины на Рейне

в районе города Рюдесхайма

 

Для того, чтобы отправиться в командировку в Германию, мне в своей жизни не хватало всего-то малость.

Вначале надо было на сороковом году податься совсем в обратную от Европы сторону, приехать работать на Тюменский Север, в город Когалым, явиться на прием к генеральному директору нефтегазодобывающего производственного объединения «Когалымнефтегаз» Виталию Гейнриховичу Шмидту и по возможности авторитетно заявить:

– Виталий Гейнрихович! Можете поверить на слово – немецкое полиграфическое оборудование лучше японского. Надо брать!

– Бери! – лаконично резюмировал генерал.

С этого исчерпывающего диалога и началась моя сказочная поездка в Германию.

Но вначале, как и водится, была присказка.

 

«Генерал» – название не воинское, а управленческое. Поволжский немец по происхождению, Виталий Шмидт возглавил нефтегазодобывающее объединение города Когалыма как раз к моему туда приезду в качестве редактора вновь создаваемой газеты «Нефтяник Когалыма». Сменил он на этом посту убывшего в Москву Вагита Юсуфовича Алекперова – нефтяника от бога, благодаря которому в то время создавалась ныне всемирно известная нефтяная компания ЛУКОЙЛ под президентством того же Алекперова. Аббревиатура  ЛУКОЙЛ произошла от сокращения названий крупнейших в этих местах нефтегазодобывающих объединений трех тюменских городов – Лангепас, Урай, Когалым, ставших ядром компании.

Компания подобралась по содержанию и в лицах  во всех смыслах замечательная. Это уже названные Алекперов, Шмидт, затем – Семен Михайлович Вайншток – ныне президент российской «Транснефти», Сергей Петрович Кукура – мой земляк, брестчанин, пригласивший меня на Север; Ралиф Рафилович Сафин – папа знаменитой певицы Алсу и многие-многие другие, перечислить которых не хватит ни времени, ни места.  Необходимо упомянуть для полного счета Сергея Собянина – бывшего губернатора Тюменской области и нынешнего главы администрации президента России Владимира Путина, и Александра Гаврина – несостоявшегося министра энергетики России. Это те люди, с которыми мне пришлось общаться на Севере наиболее тесно.

Скажу лишь одно: названные мужики пришли на Тюменский Север в тот период, когда нефтегазоразведка и добыча только начинались, развивались, а скоротечное время рекордов и нефтяных фонтанов быстро прошло, и наступили суровые северные будни. Счет ступенек служебной карьеры большинства моих знакомых-нефтяников на пути к вершинам нефтяного бизнеса России – от буровых вышек, от разведывательных и эксплуатационных скважин, от изнурительных вахт, от  многолетнего сидения посреди тюменской лесотундры и болот под газовыми факелами по горло в трясине, в снегу и в песках.

Когалым для каждого из них звучит, как пароль, ибо этот город они сами построили, построив с ним и себя.

Я нисколько не преувеличиваю оценок  и не сгущаю тюменские страсти-мордасти. Здесь разгорались и не такие баталии, к примеру, со смертоубийствами, падением вертолетов, исчезновением тракторов и бульдозеров в незамерзающей топи, порывами нефтепроводов и пожарами на газонаполнительных станциях – наряду с героизмом сверх трудного бурения, утомительной добычи, авральным строительством вахтовых поселков и современного города – среди бескрайних болот, на сваях, вбитых в вечную мерзлоту.

Моя редакторская, журналистская профессия позволяла бывать на самых отдаленных месторождениях, на самых глухих трассах, летать «вертушкой» на затерянные в лесотундре буровые вышки и скважины, так что суть дела знаю не понаслышке.

Слава тем, кто разведал под толщей снега, песка и болот нефтяные запасы, кто смог здесь зацепиться, забуриться и дать Родине шанс в трагический период развала и смуты хоть как-то обеспечить экономическую и финансовую независимость державы, а сегодня – помогать ей изображать хорошую мину при плохой игре.

Говорят, деньги не пахнут. Враки. Каждый третий, если не второй российский рубль (считай – доллар) пропитан тюменской нефтью, газом Уренгоя и Ямала.

Я не собираюсь петь панегирик нефтяникам Тюмени и Севера вообще, хотя могу привести яркие примеры их самоотверженности, мужества и живописать героические истории трудовых подвигов сколько угодно. Но…

 

– Ханты чеколон больше не пьют. Спирт давай! – потребовал как-то замерзший попутчик, одетый в оленью малицу, похожий на дальневосточного Дерсу Узалу. Его мы подвозили на гусеничном вездеходе, направляясь на Ватьеганское месторождение в зимнее селение ханты, где я намеревался встретиться с хантыйским старейшиной по имени Айваседа. Последний писал рассказы и стихи на русском языке, что представляло для нашей редакции несомненный интерес.

Судя по тому, как попутчик-абориген ориентировался в торговых, обменных категориях, можно было судить, какого рода сделки доводилось традиционно совершать обладателю чахлой бородки и широкоскулого, татарского типа лица, оказавшемуся моим случайным собеседником.

– Шкурки есть? – урезонил я вопросом в лоб бесцеремонного траппера тюменских дебрей.

– Ондатра есть. Лиса есть. Песца нету, – последовал ответ. – Ушел зверь – тут ему нефтью воняет. Рыбу возьмешь?

Упаси вас Бог покупать у местного населения (ханты) белую рыбу, выловленную в окрестных озерах. Сплошь заражена апестрохозом. А нефтью пахнет – неправда. В нефтяных разливах она, как правило, не выживает. В реках, особенно крупных, – нормально.

Рыба была нам абсолютно ни к чему, а вот олениной в хантыйском селении разжились. На вкус она похожа на обычную говядину.

Рассчитались деньгами.

Выяснилось: Айваседа улетел в Ханты-Мансийск на какой-то очередной съезд представителей коренного населения Севера, поэтому запланированная встреча с ним не состоялась. Да и уславливались мы довольно относительно – назначая место и время через вертолетчиков и единоверцев старейшины, изредка появлявшихся в Когалыме на «Буранах» или оленьих упряжках.

 

Вернувшись в редакцию своей газеты, я начал перепечатывать на портативной печатной машинке рассказ Айваседы, ранее им переданный, надеясь сверить текст совместно с автором позже, при первом удобном случае. Это надо было сделать обязательно, ибо шедевр национального самородка сильно смахивал на неумелый плагиат. Старейшина размышлял в самопальной прозе о правомерности выбора между выловленной рыбой и удочкой для ловли, что предлагают (либо должны предложить) коренному населению Тюмени коварные нефтедобытчики, шаг за шагом вытесняя народы ханты и манси с традиционных мест охоты и рыбной ловли, загаживая реки, озера и болота нефтью. Между тем, насколько я знал, и лодочными моторами, и снастями, и вездеходами-санями, и охотничьими припасами, и продовольствием наше нефтегазодобывающее управление снабжало хантыйские семьи и поселки достаточно, а за земельные участки, где разрабатывались новые месторождения, выплачивало суммы солидные. Весь механизм землепользования, отчуждения мне был в деталях незнаком, но, судя по новеньким ружьям и «Буранам», что видел у знакомых ханты, свой интерес они блюли зорко. Не говоря уже о получаемых квартирах в многоэтажных домах молодого города нефтяников, выделяемых аборигенам по договоренности с ними и местной властью. Правда, анекдот про большой и малый чум в современной квартире  чукчи актуален и в тюменских краях…

Не берусь также судить, кто больше виноват в хроническом пьянстве и вырождении аборигенов – язвы цивилизации, привнесенные в глухие тюменские края нефтедобычей, либо они сами. Но то, что ханты отдали предпочтение спирту, нежели любимому на первых порах «чеколону», – уже радует.

 

В редакционную комнату, расположенную на восьмом этаже только что отстроенного на берегу реки Кирил-Ягун высотного здания администрации «Когалымнефтегаза», заглянул председатель профкома Александр Гаврин:

– Скоро газету выпустишь?

Примерно такой же вопрос мне задавали на протяжении месяца секретарь парткома, начальник отдела кадров, все заместители генерального директора, другие начальники и замы после того, как я был представлен руководству в качестве редактора новой газеты «Нефтяник Когалыма», и мне почти в торжественной обстановке была вручена… портативная печатная машинка. Надо полагать, дабы с ее помощью я сумел наладить выпуск полнотиражной, формата А-З, общественно-политической газеты объединения «Когалымнефтегаз». Коллективный пропагандист, агитатор и организатор в одном газетном лице должен был заработать в полную силу и в самые сжатые сроки. Тем паче, в подразделениях нефтяников проводилось неведомое доселе акционирование, создавались акционерные общества – рождалась компания ЛУКОЙЛ. Все это требовало надлежащего идеологического обеспечения.

После очередного дежурного вопроса о дате выпуска первого номера газеты я отправился к генеральному директору и завел речь о преимуществах германского типографского оборудования.

Ответ вы знаете.

Оставалось только оформить выездные документы и соблюсти иные формальности, необходимые для выезда сотрудника нефтяного ведомства за границу.

 

Я преднамеренно делаю логическое ударение на прилагательном «нефтяное». Многие вопросы решались здесь не в пример другим худосочным организациям оперативно, по-деловому, не тривиально.

Если на традиционном праздновании Дня нефтяника в первое воскресенье сентября сам Лева Лещенко исполнял в Когалыме песню, посвященную этому городу и его жителям, написанную в соавторстве  с Аркадием Укупником, а Лева считался чуть ли не сыном полка компании «ЛУКОЙЛ» и прилетал к нам по первому зову, если ваш покорный слуга по договоренности с московскими чиновниками набирал концертную бригаду прямо в фойе концертного зала «Россия», чтобы в тот же день чартером отправить свободную от других выступлений и контрактов артистическую братию в нашу северную Тьмутаракань, если на торжествах, посвященных 15-летию когалымской нефти, над городом летали диковинные по тем временам воздушные шары и дельтапланы, если Лева Лещенко и Владимир Винокур запросто пили водку на брудершафт с матерыми буровиками прямо за сценой, праздничный концерт вела диктор Центрального телевидения Светлана Моргунова, а всеми любимые артисты Эдита Пьеха, Ирина Аллегрова, София Ротару, Илона Броневицкая, Александр Буйнов, Валерий Леонтьев и многие другие корифеи эстрады стояли в очереди для выхода на сцену когалымского Дворца культуры «Янтарь», если перед этим, в торжественной части, перед нефтяниками расшаркивались министры и члены правительства страны, – то стоит ли говорить о том, что могли и могут люди, сумевшие схватить нефтяного бога за бороду?

 

Я это к тому, насколько не представляло проблемы нашему объединению отправить нужного человека, специалиста за границу – на учебу, в командировку, на отдых. Помнится (это будет на второй либо третий год моей работы на Севере), наши славные нефтяные генералы додумались организовать очередной семинар-учебу специалистов среднего звена – экономистов, бухгалтеров, проектировщиков – сразу не угадаете… на курортном острове-государстве Мальта.

Блажь? А вот и нетушки! Людей вырвали их снегов, из промерзшего тундрового безмолвия, с завьюженных трасс, из тесных вагончиков, балков и бочек, где приходилось ютиться, из кутерьмы служебных кабинетов – и увезли подальше от тюменского убожества и северной глуши для экзотического отдыха и комфортной учебы, максимально совместив приятное с полезным.

Могут ли себе такое позволить другие организации и фирмы, пусть даже не менее солидные и богатые? Далеко не все. И загвоздка  отнюдь не в банальной экономии средств, а в нашем российском жлобстве.

Только нефтяным генералам присущи размах и бесшабашность, что сродни повадкам сибирских старателей, которые, бывало, выйдя из тайги, закупали в купеческих лавках десятки метров шелка и атласа на каждодневные онучи – на потеху кабацкой публике, ради куражу, для морального (пусть даже пьяного) самоутверждения.

Этот феномен труднообъясним. Тому, кто не сиживал месяцами на месторождениях в вонючих болотах, не мерз в сорокоградусные морозы на гиблых трассах и верхотуре буровых, не хаживал заснеженными зимниками и тропами, не зажигал нефтяные факела в полярной ночи, не пил взахлеб белые северные ночи под аккомпанемент комариных песен и хрип дизелей вездеходов и «Урал-вахт» – тот наверняка не поверит  в мои тюменские сказки.

Конечно же, моя предстоящая служебная командировка в Германию никоим образом не шла в сравнение с обрисованными тут миражами, однако на что не пойдет амбициозный дилетант-литератор ради красного словца! Короче: хотите – верьте, хотите – нет.

 

Неоспоримым же фактом встала перед моим отъездом дилемма, как поступить с ненаглядной женушкой, оказавшейся буквально на сносях. На тот час ей подошел срок ложиться на очередное сохранение беременности, а свободных мест в городской больнице Когалыма почему-то не нашлось. Не глянулась кому-то скромненькая на вид великомученица Ирина в приемном покое лечебного учреждения, кстати, обустроенного усилиями нефтяного ведомства по самому последнему слову медицинской техники.

Эту кажущуюся беду «одной лапой» (телефонным звонком) развел всеобщий любимец нефтяников Семен Михайлович Вайншток – на тот момент заместитель генерального директора объединения «Когалымнефтегаз». Справедливости ради следует заметить, что именно благодаря ему медицинское обслуживание в городе нефтяников было налажено несравнимо лучше, чем, скажем, на Большой земле во многих областных центрах, а медицинское страхование, о котором и сегодня большинству населения России остается только мечтать, действовало в Когалыме уже в 2000-м году в полную силу.

 

Наши дальнейшие семейные пути разошлись следующим образом: Ирина с растущим животом и мини-телевизором в довесок была определена в отдельную больничную палату, а я отправился попутной «Татрой» за двести с лишним верст по бетонке-три-плиты в аэропорт Сургута, минуя буровые вышки и горящие факела пообок пустынной трассы; через Тевлинское нефтяное месторождение, реку Тром-Яган – сестру Оби, прародительницу хантыйского старейшины Айваседы и его переставшего пить одеколон тундрового народа; через болота и озера, еще много раз – озера и болота, которым в этих краях нет ни названий, ни числа.

Своего аэропорта в Когалыме тогда еще не существовало.

 

Зато «Шереметьево-2», по прибытии в Москву и переезда с «Домодедово», произвело впечатление чего-то знакомого, уже виденного, имевшего устоявшееся название «базар-вокзал».

Я бы сравнил собирательный образ международного аэропорта «Шереметьево-2», надо полагать – самого главного в стране, с раскосым тюменским хантом, загулявшим  на ежегодном празднике Севера, напялившим на себя модные  импортные шмотки и накупившим по случаю массу блестящих, бесполезных вещей. Но так и оставшимся самим собой – дремучим азиатом.

В транзитном зале ожидания группами сидели на корточках вокруг гор разноцветных упаковок низкорослые черноволосые вьетнамцы, время от времени бесполезно штурмуя неприступную таможню.

Бродили в зале ожидания  вдоль витрин с заграничной мишурой и ширпотребом ошалелые таджики и русские в одинаковых строгих костюмах и с одинаковыми жадными взглядами. Они уже попали за границу и оказались в полной растерянности – что из дефицита хватать?

Завсегдатаи в форменной летной одежде то и дело сновали между контрольными погранично-таможенными проходами и павильонами в глубине зала со спиртным и куревом, затариваясь за мелкую валюту и тут же унося на выход пачки, бутылки и блоки.

Кучерявые темнокожие афроамериканцы в ярко-красных штанах за высокими стойками бара пытались подцепить палочками от мороженого обеденный гарнир, растерянно оглядываясь в поисках столовых приборов. («Не напасешься вилок и ложек на эту голоту!» – барменша за стойкой).

Окурки у входа в туалеты.

Полное отсутствие туалетной бумаги внутри.

Безлюдье перед таможенным «Зеленым коридором». Напряженная очередь перед «Красным».

Сосредоточенная толпа «демонстрантов» у выхода из транзитного зала. Вместо лозунгов на транспарантах надписи: «Гостиница – дешево!», «Довезу комфортно  туда и обратно», «Квартиры в любом районе Москвы», «Отдых на любой вкус» и тому подобное.

 

Но, как говорится, прощай, немытая Россия! Я лечу уже привычной аэрофлотовской «тушкой» в направлении вольного Гамбурга. Германская командировка стартует оттуда.

Российский пассажирский самолет по каким-то летным законам, наверное, считается территорией иностранного государства, поэтому стюардессы развозят по проходу тележки с напитками и закусками, рассчитываться за которые необходимо валютой. Обязательный «перекус» на борту – не в счет.

Покупаю у невзрачной на вид стюардессы (почему-то считал, что на международные авиарейсы подбирают исключительно победительниц и призеров конкурсов красоты «Мисс-Россия», на худой конец – «Мисс-Тамбов») бутылку «Московской» с закруткой и зеленой наклейкой и принимаю зеленого змия вовнутрь. Это мне крайне необходимо.

Во-первых, мучаюсь в неведении происходящего с женой в когалымском роддоме. А во-вторых, – с городом Гамбургом у меня свои, особые счеты.

Их я собираюсь предъявить Германии по полной программе, со всей пролетарской злостью, и мои типографские дела и заботы здесь ни при чем.

В Гамбурге работала на консервном заводе моя мама, Лидия Илларионовна, будучи угнанной в фашистскую неволю в 1943 году.

Данный факт биографии я счел нужным никому не разглашать, даже – моему начальнику, Виталию Гейнриховичу Шмидту, отправившему меня в эту поездку. Немец есть немец. Даже поволжский.  Еще наберет дурного в голову. Ведь мы, славяне, – ребята озорные, нефтью меченные, гляди, и начнем сермяжную онучу перед немецкими коллегами раскручивать, да «ейной харей в рожу тыкать», почти как по Чехову…

Не дрейфь, Гейнрихович! Страну Шиллера и Гейне знаем и чтим. Маркса с Энгельсом томами в академиях конспектировали, штудировали. Помним. Вот и символов международной пролетарской солидарности везу в кармане целую горсть, их пришлось в Шереметьево «на просветке и прозвонке» выгребать для предъявления таможенникам. Это значки с изображением юного кучерявого Ленина в центре октябрятской звездочки. Приобрел по случаю перед поездкой в каком-то московском канцелярском магазинчике в качестве сувениров. Чем не подарок незнакомому немецкому другу?

Для пущей убедительности своей приверженности пролетарскому братству везу с собой более существенные подарки: водку и черную икру. Как знать, чем переговоры о поставках полиграфического оборудования для типографии Когалыма закончатся, кого и как придется подмазывать?

Бутылок со «Столичной» в дорожной сумке – с десяток. Той,  начатой, что выкупил на борту, поделюсь с соседом, дабы ослабить прием на собственную грудь и предстать перед Германией со светлыми очами.

Икра – в миниатюрных консервных баночках, куплена по блату в отечественном ресторане.

Полный джентльменский набор нефтяника из Тюмени.

Держись, Гамбург!

 

Полтора часа лету – это не расстояние. Далеко – когда часов пять-семь летишь, а то и весь световой день запар, приземляясь и вновь взлетая на промежуточных аэродромах, всякий раз поражаясь новизне узнаваемого и открываемого для себя мира. А если поездом, через всю страну – вот это поездочка, будь она неладная! Бывало, так натрясешься в вагоне, так насмотришься на коловращение за окном, что уже безразличным станет, куда едешь и зачем, лишь бы остановиться, выйти из прокуренного, пропахшего дорожным бытом вагонного помещения – и простенькие, неуверенные шаги по твердой, не колышущейся поверхности покажутся величайшим благом. В такие минуты понятными становятся чувства моряка, вернувшегося на землю из дальних морских странствий. Но все равно, чего греха таить, подумаешь: что это за страна такая необъятная, ни конца, ни края не видать, что за просторы немеренные, кто их отыскал, обжил? Ведь и впрямь – силища неоглядная, необъятная!

Где-то читал: когда плененного мятежного Шамиля везли в Москву на дознание и суд, то, наглядевшись на российские расстояния, абрек воскликнул: знал бы, что Россия такая великая, никогда бы не решился воевать с нею!

И куда только смотрели фашистские генералы, по каким масштабам карты сверяли?

А тут – взлет-посадка. Куцую Европу за пару часов лета перемахнуть можно.

Вот уже вырисовалась под крылом сквозь редкие облака изрезанная балтийская линия, аппендицит Эльбы, квадраты и прямоугольники полей, очерченные жирной чертою посадок.

Шахматные построения жилых кварталов.

Сдвоенные ленты автотрасс.

Разноцветные крыши, если смотреть сверху – будто порезанная на ломтики ветчина, которую доведется выбирать в недалеком будущем на шведских столах-завтраках в немецких гостиницах.

Розовые куски, серые, коричневые, голубоватые.

На каждый городской квартал своя черепичная  шляпа-сервелатина надета.

Потом все разом приблизилось, выросло в размерах – и мягкий толчок шасси о бетонку посадочной полосы поставил точку в полетных размышлениях.

Прилетели.

Здравствуй, Гамбург, это я.

 

Вот тут-то немчура и стал юлить, со мною заигрывать. Наверняка знал, котяра, чье сало сожрал – так уж перед сибирским гостем прогибался, стелился.

После встречи в аэропорту и взаимного опознания прилетевшего и встречавших  гостевая машина юркнула в темный путепровод, показавшийся мне по крайней мере Симплонским туннелем, – и полетели навстречу фосфоресцирующие полосы дорожной разметки, зажженные фары встречного транспорта, а по бокам – сплошные ленты подземной подсветки.

Разноцветными крышами да щитом «WELCOME» на краю аэродромного бетона лик огромного города, куда я так стремился, лишь запечатлелся. Разбежался страшила от меня в разные стороны, смылся.

А выбралось авто на свет божий из подземелья, куда ни глянь – везде нагромождения высотных зданий, домов и домиков поменьше, не разобрать, центр ли это либо окраина. А так мне хотелось, чтобы сразу, напоказ – табличка покаянная с надписью, дескать, Козлова Лидия Илларионовна сей порог посетить изволила в году 1943-м в качестве фабричной остарбайтерши, привезенной из деревни Похмелевка, что на Беларуси.

Накось, выкуси, внучок! Ишь, Аника-воин, Георгий Победоносец выискался, явился – не запылился c претензиями! Того заводишки консервного, на котором твоя мамаша восемнадцатилетней девушкой спину гнула, и в помине нет. Разбомбили его англичане вскорости после прибытия великомученицы Лидии на подневольную работу, а ее в другое место перевезли. Это я уже позже узнал, когда домой в Белоруссию возвернулся и матушку расспросами донимать начал.

Хоть бы кирпичик того здания остался, помочился бы на него по случаю с досады.

– Желаю в таком случае зачерпнуть шеломом водицы из Рейну! – пристал я к переводчице.

Сказано – сделано. Повезли меня через всю Германию, начиная с земли Северный Рейн-Вестфалия, в город Франкфурт-на-Майне, что почти на слиянии с Рейном находится. Маршрут, кстати, в подорожной был прописан. Сопровождающие – также: партнер по нефтяному бизнесу, немецкий предприниматель Хорст Вайкум – за рулем роскошного «Ягуара», и зафрахтованная девица Анна – москвичка, работавшая в Германии по найму (переводческому).

Наш путь лежал в самое сердце страны, в федеральную землю Гессен. Оттуда была родом небезызвестная «Гессенская муха» – герцогиня Аликс Гессен-Дармштадтская, она же – Александра Федоровна, жена убиенного российского императора Николая II.

Знатное место, ничего не скажешь.

 

Дорожная Германия – это натюрморт работы художника неофламандской школы, где на первом плане развернута широченная полоса забитого транспортом автобана, на котором медленнее ста километров в час двигаться запрещено и то – в правом крайнем ряду, а останавливаться разрешено только в мотелях; на втором – бетонные стены по краям автотрассы, воздвигнутые во избежание проникновения шума в придорожные поселения; вокруг – холмистые возвышенности, утыканные свечами елей, далеких мачт, шпилями островерхих кирх, зубцами старинных замков и еще какими-то непонятными формами урбанистического модерна, а в долинах – игрушечные городки и деревеньки.

Картина оживлена сочными мазками придорожных кафе-таверн, напоминающих снаружи и внутри то ли интерьеры музея изобразительного искусства, то ли выставку германского зодчества под открытым небом с обязательными мизансценами в виде лебединого озерка либо груженой крестьянской повозки, прекрасно уживающихся с шеренгами подержанных автомобилей всевозможных марок, выставленных на продажу при въезде в каждый городок и на каждой автозаправке, а также флагштоками веселых расцветок и рекламными щитами внушительных размеров.

 

«WELCOME» – будто дежурная улыбка на каждом въезде. Но если и дальше так пойдет, как в Гамбурге, увильнувшем от рукопожатия, то делать мне здесь нечего.

Подобным образом я размышлял, попивая кофе со сливками и мусоля  во рту свежую клубничку в придорожной забегаловке на пересечении автобана с границей земли Нижняя Саксония, куда завернули передохнуть. Ягоду подали гарниром к пирожному. Само же заведение – под стать ресторану: затейливый, изысканный лоск.

– Давненько не едал клубнику, с прошлого года, – промямлил я доверительно переводчице Анне, заодно поведав, что клубника в наших северных краях не растет вообще, дескать, фрукты и овощи у нас – сплошь привозные…

Онкель (дядя – нем.) Хорст – я так коллегу сразу окрестил – и виду не подал, хотя Анна, отрабатывая хлеб, каждую мою реплику толмачила дословно. Видать, была такая договоренность с упитанным «дядей» еврейской наружности, оказавшимся, как выяснилось позже, специалистом широкого профиля: он и инженер-строитель, и знаток типографского оборудования, и отличный фотограф-любитель. И даже фирменный дом «Бурда-мода» в Москве проектировал и всевозможным оборудованием, в том числе полиграфическим,  комплектовал. А я-то думал – заштатный немец-колбасник на крутой тачке.

Он, как только мы отъехали от кафешки, по радиотелефону стал балакать.

«Меню для встречи северного гостя обсуждает со своей фрау», – пояснила переводчица.

Сюрприз ожидал меня под вечер по приезде во Франкфурт-на-Майне – полная корзина спелой клубники, приготовленная специально для  сибиряка, изголодавшегося без натуральных фруктов.

Класс!

Ягода, ясное дело, не с собственной грядки, а из магазина. Но все равно «шаркнуло» по душе от внимания, галантной предупредительности.

А грядок возле шикарного особняка в пригороде огромного мегаполиса не оказалось вовсе – подстриженные кустики да зеленая лужайка в окружении декоративных елей и еще чего-то разлапистого; пруд в обрамлении гранитных валунов и дом в два или три уровня с цветочным пасхальным веночком  на входной двери и автоматическими гаражными воротами с фасада.

– Welcome!

Это уже ближе к телу.

А как завел меня Хорст в винный погребок, демонстрируя и хвастаясь жилищем, – тут уж я совсем припух. Вина в покрытых пылью и паутиной бутылках и бутылях на любой цвет и вкус, различных годов розлива и виноградного урожая. Снарядами, батареями на полках лежат, как и полагается по винодельческим правилам. Здесь же бочки и бочонки мал-мала меньше. Открутил краник – и хоть залейся, пробуй себе на здоровье.

Я, конечно, как Иван Соколов из бондарчуковского кинофильма «Судьба человека» по одноименному рассказу Михаила Шолохова:

– Русские после первой не закусывают!

Хорст: – Битте!

Я: – Данке шен!

Так и расшаркивались друг перед дружкой. Но к концу «встречного марша» в виде обеда на открытой веранде набрались ядреным виноградным винищем под завязку. Хотя каждая сторона: гостевая – российская в единственном числе и принимающая – немецкая в количестве трех человек, считая хозяина, его жену и переводчицу, – виду не подавали, что полный «генук» и «ауфвидерзейн» подкрались незаметно.

После трапезы меня в гостиницу отвезли и на постой определили. Я по наивности тюменской уж было решил, что спать меня хозяева уложат у себя дома, рядышком с погребком винным, но не тут-то было! Дружба дружбой, а погребком пользоваться – врозь. Что я не преминул и сделать, распотрошив мини-бар в гостиничном номере, заранее Анкой-пулеметчицей, тьфу, переводчицей предупрежденный, что мини-баром можно пользоваться на полную катушку, все из него постояльцем выпитое будет дополнительно в счет внесено. А коль за меня дядя-ЛУКОЙЛ платил, то я скромненько всего парочкой пива и бутылочкой сухого на сон грядущий ограничился, ибо по утрянке надо было делами заниматься.

Утром… Словом, попал я, будто кур в ощип, прилетев из невзрачного тюменского болота в праздничную германскую феерию, в образе которой жизнь немцев поначалу показалась; все кругом чистенько, ярко, блестит и сверкает – из одной ярмарки тщеславия в другую попадаешь.

Как в воду глядел – очутились мы к исходу дня, после поездок по типографским делам, на запруженной народом, красивой площади Франкфурта-на-Майне, где затевался так называемый Праздник Площади Старой Оперы. Ежегодное, кстати, в этом городе мероприятие.

Знатное обжиралово. С немереным количеством пива, традиционными сосисками и горящими фонариками на длинных столах, установленных под шатрами по периметру всего пространства.

Народу – не протолкнуться, хотя никто не толкается, все каким-то образом разместились, пьют, закусывают, веселятся. Знать бы еще, по какому поводу?

Шляпы с перьями. Аккордеоны со скрипками. Фонтан музыкальный с подсветками.

Мне запомнилась огромная сковорода на горящих углях, метра два в диаметре, с кусками шкварчащего мяса, румяными сосисками-колбасами, и рядышком – повар с поарятами в высоких белых колпаках, с длинными щипцами-ухватами в руках. С пылу, с жару любой смачный кусок тебе на столик подать норовят. Тут же наготове несколько дубовых бочонков в обручах с медными краниками: хочешь – винца хряпни, желаешь – пива нальют в высокий фужер с фирменной этикеткой-наклейкой сбоку.

Вспомнив аэропортовское шереметьевское убожество с отсутствующими алюминиевыми ложками и вилками, я, было, затосковал на этом праздники жизни, но когда, покопавшись в памяти, отыскал случаи противоположного толка – к примеру, празднование Дней Севера или Нефтяника в наших тюменских пенатах, то счел нетактичным и непродуктивным различные застолья сравнивать. Это еще поглядеть, у кого из наших народов жизнь краше, столы богаче и душа размашистей – у немцев или у русских? Ведь недаром говорят, что русскому хорошо – немцу смерть. А додумался ли кто наоборот фразу и мысль поставить?! Не догадался-таки? Ну и шут с ним.

Сказал бы при других обстоятельствах: «Гуляй, рванина, от рубля и выше», однако не стану заниматься позерством и Высоцкому подражательством. Меня отнюдь не нищий дядя-нефтедобытчик в командировку посылал и, естественно, не с пустым карманом. Это кто еще перед кем шестерить должен: я – с нефтью за спиной либо наши партнеры – с колбасой да сосиской за пазухой? Вот так-то!

 

Монологом обоюдо-обличительным начал, им и продолжу.

Ну, что это за названия такие, по одному шаблону скроенные? Как я карту Германии ни вертел-рассматривал в дороге, в любом месте натыкался на «штадты», «хаймы», «дорфы». Никакого полета мысли, кроме слова «жилище» в разных обличьях.

Напротив, в моем славном Отечестве по различным занозистым названиям народец бо-о- льшой мастак! Можно сказать, счастливой способностью к меткому имянаречению наделил Создатель моих соплеменников.

Вот встречался мне хутор на Полесье с душевным названием «Дунькин пуп». Какой простор для воображения и пытливого ума! Здесь и аппетитную красавицу Дуняшу можно представить с симпатичным, не слишком целомудренным пупком, и глухую окраину, где хуторок-отшельник приткнулся, и знатную дыру-яму на ровной дорожке, равно как и зловредный бугор там же…

На моей исторической родине, в окрестностях города Бреста, знаменит своим хлебосольством придорожный ресторанчик с прозвищем «Крайняя хата». Как заведеньице ни объезжай, ни минуй, – все равно попадешь туда в аккурат, к месту и в срок. Вот она, животворная сила названия! И так, и сяк прикладывай – не ошибешься в определении истинного значения.

В Архангельской области на реке Леть – притоке сплавной реки Вага – общежитие сплавщиков, где я мытарился по молодости, называлось «Козье болото».

Ясное дело, что козлиные вербованные морды и бородатые хари вольнопоселенцев там обитали, не беря в учет таких придурковатых молокососов, каким был я, угодив по молодости на лесосплав в те края.

(Возможно, и нынче по характеру и обличью только в «козлиную» общагу мне и дорога?!)

А если серьезнее, то за нашим общежитием-избой в таежной глуши начиналось дремучее болото, куда рогатые парнокопытные наверняка забегали. Вероятно, отсюда и название места. Любой вариант приемлем.

Но кто окрестил небольшой северный поселок под Кандалакшей, что на Кольском полуострове, именем «Африканда», я по сегодняшний день недоумеваю, несмотря на прошествие многих лет после посещения сего интереснейшего места на берегу озера Имандра, носящего в свою очередь ярко выраженное карельское название. Кстати, вблизи этого озера стоит знаменитая Кольская АЭС и главный город (поселок) энергетиков «Полярные зори».

Однако откуда «Африка» на берегу студеного Белого моря? Не след ли пушкинского Ганнибала? А может быть, темнокожий туземец был когда-то в эти северные края занесен каким-то мудреным образом?

Вполне возможно, что назвали поселок по характерной для русских «шанхайской» традиции крестить свои края известными во всем мире названиями, повторяя их. К примеру, районы «Шанхай», «Бродвей», «Аляска» можно встретить в любых  местах России и бывших союзных республик. Так почему бы и не местная «Африка», «Африканда»? (Вспомним, сколько городов, поселков и деревень с названием «Москва» и «Санкт-Петербург» существует в Америке!).

А может быть, название пошло от прозвища или отчества «Африканыч», бытовавшего в стародавние времена?

Словом, темно в этом вопросе, как у африканца… под мышкой.

 

Что до немецких словесных выкрутасов либо штампов, то в чужой монастырь, как известно, со своим уставом не ходят и тем более не приезжают в сопровождении переводчицы, обогащаясь с ее помощью эрзац-минимумом  туристических знаний по поводу посещаемых достопримечательностей.

Бюргерское ухо, наверняка привычное к местным названиям, в каждом из них способно уловить известные ему смысл и значение, постичь которые иноземцу сразу не дано. По этой вполне очевидной причине я не стал, как писал поэт, «дерзко презирать земли чужой язык и нравы», а постарался, насколько это возможно, все увиденное и услышанное впитать, запомнить, дабы когда-то в будущем мысленно обмусолить и оценить.

Довольно скоро я был вынужден отказаться от терзавшего исподволь желания побывать в тех местах, где десятки лет тому назад бывала моя мать, белорусская невольница, и, что называется, топнуть там по этому поводу ножкой. Искать вчерашний день – вообще дело неблагодарное, а найти следы пребывания человека в чужой стране спустя после этого уйму времени – задача практически невыполнимая. Меня возили по моей просьбе по разным «дорфам» и «хаймам», названия которых зацепились в матушкиной памяти, ну и толку?

Деревни, больше смахивающие на маленькие процветающие городишки; уютные города, похожие на современные столичные микрорайоны – вот чем предстала сегодняшняя Германия перед сыном той, что в военные годы батрачила где-то на немецких полях, работала в несуществующих нынче прачечных и кочегарках. Что с того, если фотографию полувековой давности с изображенной на ней белорусской девушкой семнадцати лет от роду, попавшей не по своей воле в воюющую неприятельскую страну, опознает кто-либо из уцелевших во времени немецких стариков-бауэров, либо из вежливости сделает вид, что, дескать, смутно помнится, где-то встречались, похожа? Даже если такое и произойдет, то о чем мы будем говорить? О прошедшей войне? О страданиях, что мировые катаклизмы людям приносят? Ведь столько уже на эту тему переговорено, осмыслено, подытожено. Стоит ли ворошить старую рану?!

Люди живут здесь своей жизнью, ложатся с вечера спать и встают по утрам, ездят на работу и подстригают  газоны. У них есть прошлое, будущее и настоящее с присущими любой жизни добром и злом, любовью и ненавистью, всеми прочими человеческим проблемами и страстями. И пережил немецкий народ не меньше любого другого.

Как я ни пыжился, но никакой неприязни к ним, к немцам, не испытал, хотя, наверное, это и стоило бы сделать, сам не знаю почему.

Сатисфакции не получилось. Да и не особо-то свербело, честно говоря, ибо столько перед поездкой было передумано, переговорено, разыграно в воображении в картинах и лицах – что привезенный камешек за пазухой, казавшийся поначалу кусочком кремния, оказался на поверку уязвимой льдинкой, истаявшей от германского тепла и благожелательности. А может быть, еще раньше перегорело, осозналось, обрело логическую формулу ответа на извечный русский вопрос «Кто виноват?» Да и почему только русский?!

В одну реку невозможно войти дважды, пусть даже эта река – очень горькой памяти.

Мои допотопные счеты с замусоленными от долгого пользования деревянными костяшками на стальных прутиках – половина белых, половины черных – оказались неуместными и бесполезными.

Зло наказано. Справедливость восторжествовала. Контрибуция изъята, а моральный ущерб убиенным и униженным компенсирован «покаянными» выплатами в марках и евро.

Арифметические подсчеты закончены, иссякла алгебра, вступил в силу период действия теории относительности.

Достаточно посыпать голову пеплом, тем паче, что пепел сыплется неравномерно и постоянно относится ветром в сторону. Пепел не должен загасить огонь, его производящий…

Долги уплачены и кредиторы квиты.

Но все же, все же…

 

 

В ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ

О ВЕЛИКОМУЧЕНИКАХ

 

Командировочные дни летели один за другим в заботах, поездках, пока я не очутился, опять же совокупляя приятное с полезным, в городке Дармштадт с заездом перед этим в столицу земли город Гессен.

Оба эти места, как и большинство исконно германских населенных пунктов, покоятся на камнях древнейшей европейской цивилизации, и если копаться в ней, то можно забуриться в такие запутанные лабиринты дат, событий, лиц и эпохальных свершений, что выбраться из всего нагромождения окажется попросту невозможным.

Однако вся прелесть неожиданного узнавания оказалась в русской симфонии, нежданно-негаданно зазвучавшей, свалившись на меня, у паперти церкви Святой равноапостольной Марии Магдалины в Дармштадте.

«Русской капеллой» называют эту православную церковь в Германии.

Сюда мы попали на исходе светового дня, считай, ночью – тем впечатлительней и загадочней воспринималось взглядом и душой каменное строение храма с ярославскими куполами-луковицами и сверкающими золочеными сводами, будто живое и дышащее в мягких, рассеянных лучах прожекторов подсветки.

Находится русский храм среди прочего архитектурного нагромождения на Матильденхёз – Холме Матильды, известном своими выставочными залами, театром, рестораном, цветочным павильоном, коттеджами вольных художников и другим функционально-строительным модерном. Этот культурный комплекс называется «Колония искусств».

Мы поднялись по мраморным ступеням на вершину холма, к подножию храма.

Да, это была та самая церковь-подарок последнего российского императора Николая II своей невесте, принцессе Гессенской и Рейнской, дочери Великого Герцога Людвига VI, нареченной при рождении  именами Аликс-Виктория-Елена- Луиза-Беатриса, более известной россиянам как Александра Федоровна Романова.

«Скорбным ангелом» назовут впоследствии исследователи и литераторы эту набожную, мужественную, непростую немочку, поменявшую ради любимого веру и родину, родившую ему пятерых детей и в итоге разделившую с царственным супругом и своей семьей мученическую долю и трагическую судьбу императорского дома Романовых, трагедию России.

Оболганная, униженная и оскорбленная, она стойко пронесет с супругом свалившийся на них тяжкий крест и также безропотно и достойно примет вместе с детьми и мужем смерть от рук революционных безбожников.

Всю эту информацию сливала переводчица Анна на мою, и без того переполненную исторической начинкой голову, сверяясь с туристическим буклетом. И никакую Америку в общем-то не открывала. А чтобы не создавать в воображении потенциального собеседника, не искушенного знанием закоулков истории, очередную абракадабру, наподобие северной «Африканды», поведаю вкратце что мне удалось увидеть, услышать в Германии и затем прочитать в различных источниках о «Русской капелле» в Дармштадте.

 

Русская церковь на Матильденхёз стала первой постройкой на главной городской возвышенности Дармштадта. Уже позднее вокруг нее возник ансамбль в стиле модерн, развитию которого содействовал брат государыни-императрицы Эрнст Людвиг.

Церковь построена в раннем ярославском стиле и стоит на земле, привезенной из всех губерний России. Так пожелали царские особы.

Первый камень заложен 16 октября 1897 года в день памяти св. мученика Лонгина Сотника, иже при кресте Господне.

Архитектурный план разработал профессор Луис де Бенуа – ректор Петербургской Академии искусств, строительством руководил профессор Якоби.

Мозаика в церкви выполнена Иваном Васнецовым, настенная роспись – профессором Перминовым, а панно над фронтоном, изображающим св. Марию Магдалину, покровительницу храма, – художником Фроловым.

Фирма «Виллеруа и Бох» изготовила специальную плитку в форме луковицы для отделки наружного фасада и башен куполов церкви. На этой плитке, как и на богато украшенных сводах, – стилизованное изображение царского орла.

Мрамор для отделки цокольного этажа доставлен из России, с Кавказа

Образа для иконостаса написал известный русский иконописец Карл Тимолеон Нефф.

Император Николай II пожертвовал немалые средства на строительство церкви, которая была, естественно, частной собственностью царской семьи.

Глубоко религиозная правящая чета желала, чтобы во время пребывания в Дармштадте у их семьи была возможность присутствовать на русском православном богослужении, что регулярно и происходило. Их Высочества присутствовали как на закладке здания, так и на освящении церкви 8 октября 1899 года.

Расходы на строительство составили около 400 000 золотых марок, не считая стоимости мозаики, которая была закончена только к октябрю 1903 года.

С началом I Мировой войны храм был закрыт, все драгоценные металлы, колокола, а также привезенные и установленные в самом начале семь крестов на куполах были кайзеровским правительством конфискованы как «имущество врага».

В 1935 году Советский Союз в ноте посольству Германии в Москве отказался от церковного имущества в Германии, и храм в Дармштадте перешел в распоряжение Русской Православной Церкви за границей.

Во время Второй мировой войны в результате бомбежек церковь получила некоторые повреждения. Они были устранены в 50-х годах с помощью городских властей Дармштадта и федерального правительства земли Гессен, принцессы Маргарет, Евангелической земельной церкви Гессен-Насау, Католической епархии Майнца, а также силами Германской епархии зарубежной Русской Православной Церкви.

Восстановительные работы в 70-х годах позволили отремонтировать поврежденные купола и коньки крыш. Из-за повреждений колокола давно сняли.

Повторно церковь освятили после частичной реставрации в октябре 1976 года – епископы Павел (Русская Православная Церковь) и Лаврентий (Сербская Православная Церковь).

Церковь Святой равноапостольной Марии Магдалины в Дармштадте посещают паломники со всего мира.

Перед входом в церковь надпись на русском: «Этот святой храм Божий, в который Вы вступили, не культурная достопримечательность, а живой действующий храм православных христиан.

Эта церковь не музей! Святость этого дома Божьего требует благоговейного отношения!

Расписание богослужений вывешено у входа в церковь. Сердечно приглашаются все желающие!

Любая помощь и пожертвования на содержание этого храма будут приняты с благодарностью».

 

В настоящее время ведется полная реставрация церкви, начавшаяся в 2004-м году.

Стоимость работ составит около одного миллиона евро.

 

… Я не знаю, каким образом расположились небесные светила, определяя людские деяния и поступки, однако в тот памятный вечер мы попали, что называется, в тему – на торжественную панихиду в «Русской капелле» – архиерейское служение с молебном Царственным Новомученикам.

Напомню, если кто подзабыл, их имена:

Святой Царь Мученик Николай,

Мученица Царица Александра,

Мученик Царевич Алексей,

Мученицы царевны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия.

 

Потом был крестный ход вокруг церкви – с иконами и портретами царской семьи.

В разношерстную толпу зевак, наблюдавших за торжественным шествием, затесался ваш покорный слуга – командированный нефтяник из Тюмени.

Безбожник, готовящийся принять православное крещение.

И как же я корил себя в те минуты за то, что до этого памятного дня, много раз проезжая, пролетая над Екатеринбургом-Свердловском, а накануне германской командировки – тоже, не удосужился – и никто свыше не надоумил – вспомнить и подумать о принцессе Аликс, принявшей смерть в подвалах уральского Ипатьевского дома, на германской родине которой придется мне вскоре побывать.

Поистине, пути Господни неисповедимы.

 

И еще об одном знаковом моменте того вечера не могу умолчать. Касается он – прямо каламбур какой-то! – значков-звездочек, привезенных мною в Германию в качестве сувениров. До посещения Дармштадта я раздаривал октябрятские звездочки с изображением юного Ленина, где попадя – в отелях, где останавливался, коллегам по служебным переговорам, пацанам на улицах и даже в пивных. Обязательно комментировал:

– Дас ист  кляйне Ленин!

И не то чтобы с умыслом это делал, скажем, подчеркивая свою принадлежность к стране отправления в стране пребывания, а по той причине, что другие сувениры – русские матрешки, вымпелы с нефтяной тюменской символикой – быстро израсходовались, а юного Ильича оказалась целая горсть: не пропадать же добру!

Но вот после «Русской капеллы» дарить Владимира Ульянова, пусть даже юного и непорочного, каким он выглядит на звездочке, мне вовсе расхотелось. Не простили бы мне кощунства светлые образы Царственных Новомучеников, под впечатлением которых находился, считай, до самого отъезда из Германии, которая, в свою очередь, имеет полное право, как восхвалять вождя мирового пролетариата, так и хулить. Как, впрочем, и все мы.

Так и остались лежать «кляйнен Ленины» на журнальном столике в гостинице, рядышком с Библией и телефонной книгой. Авось окажутся невзначай востребованными!

 

Настал час исполниться моей голубой мечте – «зачерпнуть шеломом воды из Рейну». Высказал я такое пожелание в первые часы пребывания на земле Германии вроде бы в шутку, однако и мой главный консультант по командировочным делам бизнесмен Хорст Вайкум, и переводчица Анна  восприняли слова гостя серьезно и при случае напомнили. Произошло это, когда основные ознакомительные поездки по полиграфическим производствам были завершены, документы на поставку выбранного мною оборудования подписаны.

«Абгемахт» – дело сделано, пришло время «штурмовать» Рейн.

На Майне я уже до этого побывал в окрестностях Франкфурта. Река – так себе, курица вброд перейдет, как говаривала моя незабвенная баба Настя.

Жил я тогда в одноместном номере шикарного отеля известной в Германии гостиничной системы «Доринт», расположенного сравнительно недалеко от пригородного жилища-офиса Хорста, где мы регулярно «триумвиратом» собирались для оформления договорных документов, – раздаривал консьержкам и администраторам оставшиеся октябрятские звездочки и регулярно отлучался для совершения более отдаленных вояжей. Например, в Ганновер, Гельдерберг, Мюнстер. (В госпитале Мюнстера, как известно, умерла от лейкемии Раиса Максимовна Горбачева – еще один «скорбный ангел», память о котором, надеюсь, еще хранят Германия и Россия).

Дата поездки совпала, можно сказать, с очередным задушевным праздником, который хоть и не отмечается немцами с заметным размахом, однако блюдется с присущей германцам педантичностью и откровенностью. Называется этот праздник День Семи Сонь.

По германским, скандинавским поверьям, в этот день семеро мифических братьев враз уснули и проспали два века. Обычно по этому дню предсказывают погоду – коль день выдастся дождливым, то дождь будет лить еще седмицу или аж семь недель. А если солнце выглянет хоть бы на мгновение, чтобы всадник успел вскочить на коня, то погода позволит все-таки заготовить сено.

В преддверии праздника обычно выбирают Соню Года, но имени его никто не знает до последнего момента. Рано утром его накрывают одеялом для сохранения инкогнито, выводят на пристань и там сбрасывают в воду. И только когда сброшенный выбирается на сушу, все видят лицо счастливчика. По традиции, звание Сони Года получает человек, который своей деятельностью на благо горожан заслуживает их благодарность.

По славянскому народному календарю этот праздник выпадает на 27 июля и называется Елисей. Крестьяне, когда не было дождя, заклинали крапиву. Секли на дождь. Избывали влагу из жгучей травы, думая, что ожжет она небесную высь, и та – отступит, даст волю дождям.

 

Вот и не верь приметам – с утра зарядил мелкий

нудный дождь.

Рейн в районе местечка Рюдесхайм, куда мы прибыли ранним утром, выглядел не совсем таким, как представлялся мне ранее. Главная река Германии на участке от Висбадена до Кобленца – я проехал его по берегу туда и обратно – похожа, если можно так выразиться, на пасхальную открытку пасторальных мотивов. На берегах – столпотворение крутых возвышенностей со стекающими, кажется, в реку виноградниками. Берег плотно забит старинными городками с тесными улочками, а на вершинах по обе стороны русла – затейливые средневековые замки. Рестораны, павильоны, магазины нагромождены сплошь и рядом. Сувенирами забиты полки и прилавки. Не берег, а сплошная прогулочно-выставочная набережная. Сидишь за столиком бара: с одного бока музыканты в национальных костюмах бодрые мелодии наяривают, с другого, за прозрачным стеклом, через парапет – водная гладь со снующими прогулочными пароходиками и грузовыми баржами у буксиров на поводу.

Пелена мельчайшего дождя размывает виды окрестностей, которые расплываются в туманной дымке. Солнце, если и пробьется светлой узкой полоской сквозь висящую мжичку, то лишь на время, необходимое «на коня вскочить».

Неудобство глазу: взор упирается в непрерывную гряду низких островков, поросших высокими не то вербами, не то ветлами. Островная цепь как раз посередине реки.

Вода в Рейне грязная, мутная, свинцовая.

Однако наша теплая компашка, до того изрядно посидевшая в прибрежном ресторанчике, отмечая подписание договора, поехала искать место почище – и оказались мы на какой-то пристани, как позже выяснилось, возле местечка Лох-Рейн. Я так и не смог отыскать его потом на карте.

На Соню Года, тем паче немецкого, я явно не тянул, а «зачерпнуть шеломом», следовательно – испить, рейнская водица не годилась.

Тут и было решено меня окрестить.

И вроде бы шуточная затея крещения сибирского гостя в германском Рейне приобрела некий возвышенный смысл, который все участники прочувствовали, приняли и стали серьезными, протрезвели, соответственно важности и торжественности задуманного церемониала.

Меня добросовестно стали поливать, зачерпывая воду из реки со ступенек пристани всем, что попалось под руки, – целлофановыми пакетами, водительским ведерком, даже хрустальным фужером, оказавшимся в шоферском «бардачке», а может быть, захваченным по пути из ресторана. Сверху мочил не прекращавшийся дождь.

И удивительное дело: все как-то сблизились, сдружились, словно витавшая доселе предупредительная сдержанность и выжидательность переговаривающихся сторон (как -никак за партнерским договором на поставку оборудования стояли большие деньги) враз улетучилась, смылась мутноватой рейнской водицей, одним «чохом» развеяв наслоившиеся сомнения и печали.

Анна вместе с Хорстом осенили меня для пущей важности крестным знамением (не ведаю  – православным, протестантским либо католическим) – и мы отправились праздновать произошедшее событие опять в тот ресторан, где и сидели. Единодушно решив не ехать куда-то к скале Лорелеи, уповая на то, что и своих манящих мелодий найдется достаточно, а топиться вслед за прекрасной мифической русалкой после «крещения» вроде бы не с руки.

Было ветрено и холодно. Однако неожиданно притихло и потеплело.

 

Сидели за массивным деревянным столом а ля Великая Германия, почти напротив ресторанного оркестра: ударник, скрипка и саксофон. Начали все сначала – заказали по чашке картофельного супа, добросовестно его схлебав, и тут же приступили к главному национальному блюду, поданному официанткой на широком подносе, – гора запеченного мяса с костями, тушеная капуста с картофельным пюре плюс кровяные колбаски. Тут же на блюде – железная подставка в виде треноги, увешанной колбасками и сосисками. К гарниру принесли еще гарнир – зеленый ревень. Очень уж немцы его уважают. Может быть, по аналогии с «нашим» Ревелем, который забыть не могут?!

Из напитков подали рислинг местного виноградного разлива в бокалах на тонкой высокой ножке.

Как я уже знал, немцы – а их вместе с Хорстом и двумя его коллегами, не считая переводчицы, собралось трое – пьют спиртное в конце трапезы, для усадка. Разве что иногда позволяют себе перед едой принять рюмочку паршивого аперитива.

Поняв, что под такую солидную закусь мелочиться не следует, а мероприятие того стоит, я стал метать на стол по русскому обычаю все, что имел за душой, – всю оставшуюся в запасе русскую водку из багажника машины, баночки с черной икрой, которые тут же и пооткрывал столовым ножом. Икорные баночки были закатаны по-нашенски наглухо, и сотрапезники растерянно вертели их в руках, не зная как откупорить.

Что до откупорки, то за мной дело не стало.

Высыхал после водяной купели со скоростью, пропорциональной возлиянию вовнутрь.

Закончилось веселье застольной песней.

Пели  немцы, естественно, на своем родном языке. Я, как мог, подпевал, громко  повторяя последние слова куплета. Какое-то знание  немецкого после средней школы и вуза все-таки сохранилось.

«Я не знаю, что это значит  и почему так печально.

Одна сказка с древних времен не выходит у меня из головы.

Воздух прохладен. Темнеет. Спокойно течет Рейн.

И вершины сверкают в вечернем солнечном сиянии.

На вершине горы мне видится облик прекрасной незнакомки, которая расчесывает свои золотые волосы…»

Да, это была песня о несчастной немецкой девушке по имени Лорелея, которая, по преданию, бросилась из-за своего любимого в воды Рейна и, превратившись в русалку, до сих пор заманивает чудесным песнопением в водные глубины всех проплывавших по реке.

Поют эту песню во всех без исключения землях Германии как балладу, как гимн, и трудно удержаться, чтобы не поверить в старинную грустную легенду.

Всем сидящим за ресторанным столом неожиданно взгрустнулось. Каждый задумался о своем.

Потом, не сговариваясь, по какому-то зову мы вышли на берег Рейна.

Сквозь низкие облака, нависшие над окрестностями, нерешительно пробились лучи солнца. Они робко отразились в струящейся воде, осветили бегущие волны, заставив их отозваться тусклым серебром.

Загорелись, затеплились вершины гор.

Мне почудилось в этот момент, как к небу воспаряли таинственные образы безымянных страдалиц – то ли крестьянки Лорелеи, то ли Дармштадской принцессы Аликс, то ли души других Великомучениц, не пожелавших без нашего покаяния оставить эту грешную землю…

 

Следующим утром я улетел домой.

Вез собой из Германии подарок, переданной персонально моей матери женою Хорста – Матильдой.

Это был (вместе с картой Германии) комплект батистовых кружевных платочков с затейливым вензелем в уголках, вышитых гладью золотыми нитками.

В готической вязи угадывались заглавные буквы

не то «Л»,  не то «М», не то «Д», не то «А»…

 

 

ТАМ, ГДЕ ДЕРЕВЬЯ РАСТУТ НА ХОДУ…

 

К родным сибирским осинам, к домашним северным колдобинам привыкаешь скоро.

Как будто и не было праздничной Германии, удивительных поездок по ее чудесным городам.

Воздух родины – он особенный, и не мною это придумано.

Не мы первые, не мы последние, кто, вкусив немецкой либо французской булки, со смаком жует родимую ржаную «чернягу», приговаривая при этом:

«Не нужен мне берег турецкий…»

И без особой разницы, куда отлучался – в просвещенную Европу или в лукавую зарубежную Азию (своя не в счет), главное – дома.

На патриотическом воздыхании я прожил первые недели после возвращения в тюменский Когалым.  А к зиме и вовсе духом воспрянул: жена родила пацана.

Первый этап испытаний моя Ирина-великомученица преодолела, начались последующие. Правильно ведь говорят: малые детки – малые бедки, а большие … Словом, нести ей материнский родительский крест до самой кончины. И мне вместе с нею – соответственно.

А тут и мой старый друг, хантыйский вождь Айваседа, как будто и не кстати, припожаловал. И не один, а со всем своим, не пахнувшим одеколоном, кочевым воинством на оленьих упряжках.

Столпились у входа в административное знание нефтяного управления, начальство на выход требуют.

Олешки в санях снег жуют. Олений ворс клочьями от зимней одежонки аборигенов спадает. Слабый мех. Но тепло хорошо держит.

Мне будто германский сон в руку – вновь образы покойников замаячили.

Оказывается, приехали ханты просить нефтяное руководство перенести дорожную трассу на Ватьеганском месторождении, что пролегла через старинное хантыйское захоронение. Дескать, порушила насыпь какие-то стародавние могилки, где предки-остяки были захоронены. Нехорошо, однако…

Чего греха таить, случился с нашими дорожниками конфуз. Еще позапрошлой зимой, когда отсыпали свежую трассу. Что-то маркшейдеры напутали. А, говоря честно, не стали проектировщики залазить в дремучие топи, а провели на картах будущую дорогу к новым буровым по песчаным взгоркам, и в аккурат на захоронение угодили. Да и не смогли его распознать под снегом. И вот жареный петух хантыйский народец в темечко клюнул – приехали скандалить.

Кто бы другой и отмахнулся бы от просьбы темного люда, но только не Виталий Шмидт, наш генерал. Завертелось все, задвигалось – мехотряд уже в пути, обходную трассу торить.

Между прочим, когалымские бульдозеристы и шофера весьма охотно на внеурочную, казалось бы, бесполезную повторную работу отправлялись. Насыпать новую трассу среди тюменского болотного бездорожья – не шутка, хоть и зима на дворе, самый дорожно-строительный сезон. Но не это грело. Та клятая траса в печёнках у водителей сидела с тех самых пор, как ее проложили. И месяца не проходило, чтобы на гиблом отрезке, где всего-то три километра пути в три бетонных плиты шириной, не случалась авария. Видать, крепко мстил нефтяникам хантыйский Верховный Бог Кынь-лунк за поруганные могилы своих кровных единоверцев. Не один «КрАЗ» и «КамАЗ», не один «Урал» и «Магирус» вместе с лихими бедолагами-водилами в кюветы слетали в том самом месте. Зимой и летом – одним цветом.

Полетел и я «вертушкой» вслед за мехотрядом, который сопровождать отправился неугомонный Айваседа – Айвенго местного пошиба.

Заодно по пути хотел заснять фотоаппаратом знаменитый в наших краях мост Шмидта, есть такой на Ватьеганском месторождении. В самые горячие дни освоения  вновь открытых нефтяных пластов это деревянное сооружение было воздвигнуто, не побоюсь этого слова, потом и кровью строителей нашего управления. Во главе с начальником, Виталием Гейнриховичем Шмидтом.

Потом – потому, что пупы у нефтяников трещали, когда мостили гати, засыпали бездонные провалы в болотном чреве, прокладывая дорогу к разведывательным скважинам. Кровью – потому, что летом дело было, в самую злую пору тюменской жары и беспощадного жора мошки и комаров.

Мост Шмидта – не в пример Аничкову мосту с бронзовыми изваяниями коней Клодта в Санкт-Петербурге – построили быстро, а название сохранилось надолго «немецкое», по имени главного «скульптора». И знаменит шмидтовский мост на Ватьегане не меньше клодтовских коней на мосту Аничковом. Ибо соединяет он отнюдь не берега ровнехонького санкт-петербургского канала, а – тюменскую болотную прорву, миновать которую иначе нельзя. Тонюсенькая перемычка была в свое время подобна ладожской «дороге жизни». Это уже потом скважин набурили, дорог и вахтовых поселков понастроили. Походя и нефтью все, что смогли, позаливали…

«Не хватает у нас святости в душе, дефицит образовался», – думаю по ходу лёта.

Ми-6 по моей просьбе прошелся над забытым мостом, почти касаясь вершин деревьев, как будто на бреющем полете. Чтобы можно было утопающее в сугробах сооружение сверху сфотографировать. Садиться нельзя – не взлетим со снежной целины, вертолет  на колесном шасси. Мост заброшен, в нем давно отпала надобность. Но имя свое несет гордо, и будет нести, пока останется где-нибудь на земле хоть один-единственный ватьеганский нефтяник.

Я эту мысль не случайно подчеркиваю, ибо трепетно горжусь маркой Ватьегана – первого нефтяного месторождения, освоенного в Когалымском крае. А «Когалым» – в переводе с языка ханты означает «гиблое место». Пожалуй, этим неудобным определением и закончу сентенции о пользе и значении названий и имен.

Безымянны только таежные деревья. Ели и пихты, березы и сосны, осины и лиственницы частоколом стоят на немереном сибирском просторе, отражаясь в воде студеных рек и озер. С борта вертолета они представляются мне бесчисленными стадами рогатых оленей, упорно бредущих к самому северному краю земли.

Не всем дано достичь сурового ледового берега. Но они устремляются решительно, толпою и вразнобой, и растут на ходу.

Редеют ряды, истончаются стволы, врастают в землю безликие ратники.

Слабые падают на колени, тянутся за вперед ушедшими, остаются лежать в холодных мхах, съедаемые сыростью и тленом.

Деревья – души погибших и покинувших этот белый свет. Они бестелесны и не имеют национальности.

Им не страшны никакие вырубки и корчёвки, никакие бури и Тунгусские метеориты.

Они всегда будут с нами.

А когда «вертушка», сделав последний круг над заветным мостом, разворачивается в направлении молодого города нефтяников, где находится мой северный дом, ждут жена с младенцем и скорый отпуск на Большую землю, – деревья устремляются за летящей машиной вослед и бегут внизу под винтами за его тенью до самой посадочной вертолетной площадки.

И только там, переведя дух, останавливаются вокруг утрамбованного снежного пятачка и застывают в молчании, воздев вверх свои озябшие вершины.

Они, как и память, не хотят меня никуда отпускать.

ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.

СМОТРИТЕ ДРУГИЕ СТАТЬИ НА САЙТЕ:


%d такие блоггеры, как: