LiveZilla Live Chat Software
Главная / Литературная гостиная "Хайфа инфо " / Владимир Эйснер. Солнечка. Повесть
ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

Владимир Эйснер. Солнечка. Повесть

Солнечка

 

Повесть

 

Пролог

 

Тридцать два?

На выходе из пристройки помбур Глеб Астахов поскрёб ногтями колбочку термометра, сдирая с неё ледяную корку,  и посветил фонариком.

Точно: тридцать два ниже красного нолика.

Вполне терпимо, но не заведётся снегоход, придётся разогревать двигатель.

Разжёг паяльную лампу, осторожно прогрел картер, стартёр и цилиндры и принялся раз за разом дёргать заводной шнур.

Неожиданно ударил выстрел, тонко тенькнула жесть, и стало слышно бульканье вытекающего из запасной канистры бензина.

У Глеба спина похолодела. Медленно обернулся.

Кюнней стояла в десяти шагах. Под высокой луной дымился чёрный ствол. Опять полыхнуло огнём, звякнула и подпрыгнула на санях вторая канистра, и запах бензина усилился.

Помбур бросился к женщине и вырвал оружие.

– Ты что, не в себе? А если бы взорвались? Оба сгорели бы!

– Полный не срывается, – заявила Кюнней с таким видом будто всю жизнь только и делала, что стреляла по канистрам. – Ни нада ехать! Смотри: сияний синий, луна синий, снег синий! Запад идёт. Сильный запад идёт на два дни!

– Hе паникуй. Через неделю вернусь. Ты же знаешь — надо!

– Ни нада! Ни ехай! Ветер будет. Сильный ветер будет. Иди сюда!

Взяла его за руку и чуть не силком подвела ко входной двери. Вынула фонарик из кармана его парки:

– Смотри!

Ниточка спирта в термометре показывала минус двадцать пять. Меньше часа наливал он бензин в канистры и возился с «Бураном», а стало на семь градусов теплее. Луну затягивали облака, падал лёгкий снежок, дым из трубы уже гнулся и ломался – идёт смена погоды.

– И-эх!

В сердцах ударил кулаком по косяку.

Ведь позавчера ещё решил ехать в посёлок.

Вот и надо было сразу!

Нет, всё минжевался, откладывал, совестился Кюнней на праздник одну оставить.

А что ей сделается?

Продукты есть, рация исправна.

Неделю подождать не может?

А он бы все новости «загрузил», с друзьями перетолок бы. Отоварился. То, да сё. И это… И водочки… Новый год же.

Поток мыслей недовольного мужчины прервал зарокотовший «Буран».

«Вот! Я дёргал-дёргал, а у неё сразу завёлся!»

Облако дыма из выхлопной трубы снегохода устремилось на северо-восток. «Началось. Метель завертится — носа не высунешь.»

 

Кюнней отогнала снегоход в гараж, закрыла двери и наложила засов. Глеб стоял истуканом и щипал себя за бороду. Права дочь пастуха. Сто раз права.

А женщина с большим пластиковым баком и воронкой в руках направилась к нартам, отвязала канистры и стала переливать бензин из простреленных сосудов в целый.

«Разве не всё вытекло?» – удивлённый помбур подошёл к саням. Поднял пустую канистру, поднёс к лицу.

Плоский бачок был пробит по верху. Вытекло лишь немного жидкости.

«Ну, баба… Н-ну, ба-а-ба! Сэкономила!»

– Ни серчай, хозяин! Я потома-ка деревяшкам заткну!

– Вылетят твои деревяшки. Заплатки напаять придётся. Ох, и вредная же ты баба, Кюнней! Побить тебя хотел, давно побить хотел, а теперь точно побью!

– И правильна-а, и побей, и побей! Поучи ума-разума глупый женчина! – она рассмеялась ярко и счастливо, как смеётся мать над удачной шуткой ребёнка, нагнулась и схватила комок снега. Со скрипом протёрла его между пальцами. Оглянулась, улыбнулась. Ещё раз набрала снега в ладони, ещё раз обмыла руки.

Глеб смотрел и не знал, что сказать. Ветер шевелил полы его парки. Дыхание инеем оседало на бровях, снежинки таяли на лице.

А Кюнней потрясла кистями, стряхивая с ладоней ледяные шарики и, держа руки на отлёте, покачиваясь и напевая, подошла вплотную, расстегнула на нём парку и просунула руки под свитер:

– Ах, какой горячий мущина! Щас погреюсь мала, и пойдём, покажу чего.

 

В просторном балке мастера исходила жаром печь. И когда успела?

Но ещё больше удивился Глеб, увидев «ёлку» на столике у окна. Веточка полярной ивы распустилась и манила к себе пушистыми шариками. Осторожно провёл по ним рукой. Чудо какое!

– И здесь погладь!

Кюнней прподняла кофту, прижала его руку к своему животу чуть ниже пупка и Глеб почувствовал под ладонью маленький твёрдый комочек.

– Солнечка, неужели?..

– Да. Два месяц и два неделя уже. Тогда, после охота удачный…

– Что ж я раньше не заметил?

– Ты мало стал меня животик целовать…

– Да неужто? Сейчас исправлюсь!

 

 

  1. Сторож

 

В конце августа на буровой выпал первый снег, а после сеанса связи буровой мастер Полуэктов озвучил давние слухи: участок закрывается, людей вывезти, технику законсервировать, оставить сторожей – всё!

Никто не хотел оставаться. Отчаявшийся Полуэктов навалился на помбура и механика-дизелиста в одном лице, Глеба Астахова:

– Выручай, выручай, Михайлович, выручай Колобок! Все семейные, один ты холостяк. Вторым бортом напарника пришлю. Охотника-рыбака подберу. Оленей в тундре мульён. Рыба в каждом озере. Без свежины не будете. Муки, крупы, тушонки-сгущёнки полный склад. Хоть сами ешьте, хоть у пастухов на мясо меняйте, если сами не добудете.

А в мае отпуск! Танцы-шманцы-иностранцы, четыре моря и девочки!

– Какие ещё четыре?

– Белое, Чёрное, Красное и море шампанского. Соглашайся, пока кто из женатиков не перехватил.

 

Но не пришёл второй борт. Мало того, и рация с неделю молчала, а потом незнакомый голос зачитал приказ по управлению, из которого явствовало, что все буровые в районе закрываются, что прошли массовые увольнения и сокращения, а на больших буровых точках остаются сторожа.

Сволочи! Глеб с силой ударил кулаком по столу и выскочил на улицу.

Одного оставили! Не имеют права! Техника безопасности не разрешает оставлять человека одного в тундре надолго.

Если вдруг что — начальство первым под суд пойдёт!

«Ты о какой технике безопасности? О каком суде? – откликнулся насмешливый внутренний голос. – Если вдруг что, аппендицит там или другая болячка, думаешь, прилетят за тобой в голубом вертолёте? По нынешним-то временам?»

Если вдруг что… он вспомнил молодого тракториста Мишку Пахомова, которого перебило пополам лопнувшим тросом, и которого, после короткого сеанса радиосвязи с начальством, когда выяснилось, что парень детдомовский, тут же и похоронили в тесной могилке, вырубив её в мерзлоте отбойным молотком.

Бросить всё и уехать?

Пока тундра не промёрзнет, всё равно никуда не уедешь.

Глеб окинул взглядом пригорок, на котором разместилась буровая: три жилых балка, два склада, гараж, дизельная, растворная, баня, балок мастера и балок-кухня — целая деревня! Бросить всё это хозяйство совести не хватит.

Вот на совесть наверняка и рассчитывали те, у кого совести нет.

 

– Ладно! – механик зло чертыхнулся и пошёл варить варево собакам, которых коллеги почему-то «забыли».

Из пяти собак одна лишь сука Колли немножко походила на колли, остальные были дворняги самого разного пошиба, вплоть до кобелька Фантика, ростом с крупную кошку.

Жить Астахов решил на кухне. Этот самый большой балок, размерами шесть на три метра, был смонтирован на тракторных санях повышенной прочности. Сбоку к нему, по требованию пожилой поварихи Марии Сергеевны, был пристроен туалет с батареей отопления внутри.

«Зимой и летом с тёплым туалетом!» – девиз всех женщин планеты.

Помбур разделил помещение перегородкой и сколотил в углу лежанку.

Получилась кухня с тремя печками: дровяной, соляровой, электрической, и столовая-спальня.

Дня три наводил он порядок на буровой, а потом затопил баню.

Утром заметил на горизонте множество подвижных чёрных крупинок: олени!

Дикие или домашние?

С вершины буровой вышки видны были в бинокль влекомые оленями лёгкие домики на полозьях: аргиш[1].

«Жди гостей, парень, готовь чай!»

 

  1. Косенькая

 

Проснулся помбур на рассвете от холода и тесноты.

Справа от него спала или делала вид, что спит, смуглая женщина.

Угол воротника байкового платья  нечаянной гостьи торчал из-под одеяла, второе одеяло горбилось на полу.

– М-м-м?..

Астахов прекрасно помнил, что простенькое платье это удалось, после короткого сопротивления, снять.

Сморщившись, как от зубной боли, мужчина соскользнул с лежанки и потянулся к стояшему на столе запотевшему ковшику.

Зачерпнул из ведра воды с тонко звенящими ледяными иголочками на поверхности и стал пить маленькими глотками, постепенно приходя в себя и припоминая вчерашнее. Осторожно укрыл женщину вторым одеялом, сунул ноги в резиновые опорки и пошлёпал в баню: там наверняка осталась горячая вода, вчера полный бак нагрел.

Но в бане повсюду были натянуты верёвки, на которых сушилось бельё: жёны оленеводов, на радостях, что есть горячая вода, устроили всеобщую стирку.

Пришлось греть воду нагревателем от аккумуляторов. За этими простыми действиями всё и вспомнилось.

 

Оленеводов было пять семей. Главу кочевого люда звали Буотур. Был он осанистым мужчиной лет шестидесяти среднего роста с обильной сединой в чёрных волосах и с коричневым от ветра и солнца лицом. «Вождь команчей» дал ему Глеб мысленно кличку и повёл вождя в экскурсию по хутору.

Глава кочевников весьма впечатлился богатством сторожа, сразу же пригласил его в гости, но не преминул поинтересоваться:

– Выпить есть, хозяин?

– Есть, конечно! – Глеб дал гостю три бутылки водки из ополовиненного ещё до отлёта бригады ящика, а две сунул себе в карманы куртки.

По закону тундры гостю следует навестить каждый балок, и помбур решил, что по бутылке на семью хватит для знакомства. Как же он ошибался!

 

Угощение тундровиков не отличалось разнообразием, но было обильным.

Из-за жирной пищи Астахов захмелел не сразу. Он почувствовал лёгкое головокружение лишь в последнем, пятом, балке, но скорее не от выпитого, а от взглядов чернокосой девушки, подававшей на стол. Лицом она была «как полная луна», носик имела с горбинкой, узкие щёлочки глаз искрились любопытством, щечки горели, зубки блестели – красавица да и только!

Правда, поворачивалась эта красавица к нему почему-то всегда правым боком, но пару раз сплоховала, и Глеб заметил, что она заметно косит левым глазом, но не посчитал это недостатком, ибо где-то читал, что оба ловеласа, Пушкин и Дантес, были женаты на сестрах Гончаровых, девушках с косинкой во взгляде. Значит, есть в косеньких некая таинственная изюминка!

Было приятно сознавать свою причастность к романтическим историям царского двора и перенестись мысленно в сверкающие от горящих свечей танцевальные залы старого Санкт-Петербурга.

В начале сентября в тундре нормальное чередование дня и ночи. Помбур немножко погулял с Косей – так называли девушку её соплеменники – под луной вдоль берега реки и поспешил пригласить её к себе.

 

Помывшись, побрившись, Глеб спустился к реке за водой и пробил краем ведра первый тонкий ледок. По дороге назад увидел дым над трубой кухни: наверняка, гостья завтраком занялась.

Тихо вошёл в открытую дверь, поставил ведро у порога.

Косенькая, одетая и причёсанная, сидела на корточках у печи.

Отсветы пламени плясали на стене.

Чайник исходил паром.

Балок прогревался.

На столе, в узорчатом деревянном блюде,

лежала связка юколы и лепёшка.

Только появилась женщина в доме,

как сразу же тепло, уют, и завтрак!

 

– Здрастуй, хозяин! – стрельнула в него разными глазами и зарделась как маков цвет. Прошла к столу и принялась резать рыбу.

– Здравствуй, здравствуй… – и замялся, не зная, каким именем назвать. Кося (оленеводы выговаривали «Куося») — это, наверняка, прозвище, так её окликали вчера соплеменники и он тоже так называл, и она отзывалась, но вот сейчас, утром, у него язык не повернулся назвать её таким, на его взгляд, безжалостно обидным словом.

И стали два чужих человека пить чай, не зная что сказать друг другу.

– Рыба… – заявил, наконец Астахов, – да-а… рыба…

– Это юкола[2], – с радостью подхватила Кося, – мы спинка и рёбрышка срезаим, кэрдии[3] делаим, сушим, коптим, тогда долго лежит.

– Вот как? Интересно!

– Нет, неинтересна. Скучный работа, одинаковый. Но нада делать.

– На свете много работ, которые не хочется делать, но надо.

– Так, – она глубоко вздохнула и положила ему в ладонь свою горячую маленькую руку, – щас Буотур придёт, никуда ни денится. Ни нада с ним пить. Он пяный дурной: жена гоняит, народ обижаит. Лутше немножка говорите, туда-сюда обмен делайте. У тибя, вижу, карабин нету?

– Нету.

– Ой-бой, как без мяса жить будешь?

– Да вот, хочу выменять крупу на оленину.

– И правильна. И меняй. Нашим много чего нада.

 

Стукнула дверь, и вошёл вождь.

Шумно поздоровался и без приглашения сел за стол.

Кося туж же налила ему чаю и подовинула сахарницу.

Старейшина долго звякал ложечкой, отпил из кружки и вытёр со лба мгновенно выступившие крупные капли.

– Эх, харррашо!.. Немножко много было вчера… – голова совсем чужой. У тебя ликарства остался, хозяин?

– Пойдёмте, – помбур поднялся, пропуская оленевода вперёд. Кося мгновенно ухватила Глеба за рукав и шепнула:

– Ни пей с ним. Ни нада!

Глеб кивнул и сжал ей руку. Она ответила. И пробежала от пальцев к пальцам первая жаркая искорка доверия.

 

На продуктовом складе оказалось, что водка исчезла. Помбур с усмешкой покачал перед носом «вождя» пустым ящиком, в котором вчера вечером оставалось шесть бутылок.

Оленевод не смутился:

– Наши люди такой: пока всё не выпьет, не кончит. Запас есть?

Механик стал искать заначку в коробках с вермишелью, но оказалось, что заранее помеченная крестиком коробка тоже испарилась.

Ладно. Помбур сунул руку в старый валенок и – о, радость! – извлёк бутылку.

Буотур очень оживился:

– Правильна прятал! Старый валенок кому интересно? Никому не интересно! – В клешнятой руке его как по волшебству появился стограммовый стаканчик.

Помбур пить не стал.

– Не похмеляюсь.

– Ладна, ладна, хозяин – барин!

Вождь выпил, крякнул, вспорол ножом сетку с луком и вгрызся в сочный овощ. Сплюнув скорлупу, взял быка за рога:

– Хороший баба Куося?

– Хорошая, – не сразу ответил Глеб.

– Щас зима будет, три месяц ночь будет. Одному нильзя. Один совсем пропадает человек. Жена бери, Куося бери. Два лучше, чем один!

И щёлкнуло в сознании Глеба: а ведь правда! Полярная ночь впереди, а не с кем словом перемолвиться.

– Подумать надо…

– Немножко думай, решай. А нам бермишель надо, мука-крупа-сахар надо, соль-солярка надо, всякий мелочь надо. Еще жирный олень забиём и бинтовка даём: нельзя без бинтовка тундра жить.

– Надеюсь, она не замужем? Никто скандал не устроит?

– Сначала брал, потом спрашивал? – ухмыльнулся оленевод, пожевал толстыми губами и добавил просто:

– Еслип замужем, уже убил тебя муж… Куося сиротка. И вдова. Хозяин в воду утонул. Детей нет.

В склад стали проникать прочие любители похмелиться, и Астахов, прихватив из коробки шоколадку, пошёл к себе. Решил, что попросит косоглазенькую пастушку остаться до весны.

Да, до. Только до!

До весны, до первых гусей, до обратной перекочёвки её рода. Так и скажет, не будет женщину обнадёживать. С лучшей половиной рода человеческого лучше расставлять акценты заранее.

Одна проведённая вместе ночь — не причина, чтобы совать шею в ярмо семейной жизни в этом забытом Богом краю. До сих пор Колобок-Колобок от многих ушёл, забудется и это приключение, тем более, весной отпуск, а на материке совсем другая жизнь.

Кося в пушистых меховых носочках стояла на столе и протирала верхний плинтус мокрой тряпкой.

– Весь балок табак пахнет. Плохо табак пахнет. Горячий вода надо. Мыло-порошок надо. Есть такой?

– Найдётся, – он положил на стол шоколадку, крепко обхватил женщину чуть повыше коленей, осторожно снял со стола и поставил на пол.

– Кося, давай вместе жить, вместе до… до-о-лго жить, пока ваши весной вернутся, – и глядя в смущённое, вспыхнувшее жаром лицо, выпалил неожиданно для себя:

– А лучше всегда!

(«Зима длинная, там видно будет!..» – мысленно утешил своё второе я, ошалевшее от такого неожиданного заявления).

Кося отступила на пару шагов и прислонилась к стене. Густой румянец проступил на смуглом лице, левый глаз перестал дёргаться, и стал её взгляд внимательным и серьёзным.

– Пиётр говорил, ты ни женатый, это правда, Гилеб?

– Какой ещё Пиётр?

– Это по-вашему Пиётр, по-нашему Буотур. По-вашему Иван, по-нашему Уйбаан, – улыбнулась Кося.

– А-а!.. Нет. Не довелось. После армии собирался, не получилось…

– Ни обмануешь?

– Нет.

– Сичас ты меня стола снимал, я сверху твой голова видал. Скоро лысый будишь. Совсем лысый будишь. Значит, старый. Сколько лет?

– Двадцать семь.

– Это меньше серединка, ищё можна жить.

– Н-ну, спасибо, Кося, утешила!

– А ни нада смияться. Мущина ни должен болеть, здоровый должен. Я – двадцать один . Если не будешь бить, будем жить.

– Ну, что ты! С чего бы я стал бить женщину!

Кося наклонила голову, вслушиваясь в интонацию его голоса, вздохнула и сообщила без тени улыбки:

– Наши все говорят: Кося – вредный баба! Знай напирёд.

– Я сам вредный, – рассмеялся Астахов. – Минус на минус даёт плюс!

– Ни хочу пилюс-минус, хочу хорошо и чисто. Кося ни бей, араги ни пей, табак ни кури, тогда хорошо жить будем!

– Не курю и на водку не падкий. Тут раньше столовая была, телевизор стоял. После ужина народ новости смотрит, «козла» забивает. Курят – хоть топор вешай!

– Гилеб! Мы тут три-четыри дни будем, потом – дальше кочевать. Надо быстро тайга прятаться, пока зима нету. Там дерево, там огонь. Хорошо для человек, хорошо для таба[4]. Я маме скажу, своим скажу, потом тебе да или нет скажу, ладна?

– Маме? Буотур говорил, ты сирота.

– Правда говорил. Мой мамочка умиер в первый день, а есть молочная мама, она кормила, она родная, ей спрошу, она почти шаманка, крепкая она.

– Почти не считово, – ухмыльнулся помбур.

– Н-ну… она трава знаит, косточка поломатый знаит. Грипп  или голова болит, знаит, глаз очень сильный, пирёд и назад видит. И грамотный. Три года медицинский училась. А теперь советка надо. Ей скажу и родня.

– Конечно, Кося, иначе и нельзя.

– Мы потом всё помоим, постираим-убираим, а ты, пожалста, на койка два-три досточка прибивай, поширше делай: просторно — хорошо. Захочим, — друг друга в гости покатим, ни захочим — так спим. Ладна?

Глеб обхватил Косю двумя руками за талию, приподнял, притянул к себе и чмокнул в смуглую щёку:

– Ладно! Будет тебе просторная койка, будет тебе и гость!

– Пусти, эхэ![5] –рассмеялась, замкнула руки у него на затылке и неловко ткнулась аккуратным носиком в шею. – Задавишь, где другой Кося возмёшь?

 

«Постель расширить?

Значит, уже решила про себя, а все эти шаманки-лихоманки лишь барокковые завитушки к центральному зданию», – улыбаясь, Астахов поднялся к мастерской за инструментами.

Набить две доски на лежанку не составило труда, и только он закончил работу, как вернулась Кося и с ней две женщины: одна лет сорока пяти, другой было явно за шестьдесят.

Одеты были гостьи в парки из оленьего меха, богато украшенные вышивкой бисером, а головы повязаны большими платками в крупный, яркий цветок. Талия старшей была перетянута широким поясом с накладками из узорчатого жёлтого металла. Пояс младшей невольно привлекал внимание.

Он был сплетён из трёх широких полосок тёмной кожи с белыми, пушистыми вставками из песцовых лапок по бокам, с подвесками из медвежьих и волчьих когтей впереди, с двумя медвежьими клыками, вделанными в пряжку из потемневшей мамонтовой кости.

Глядя на этот редкостный пояс, Астахов ухмыльнулся про себя:

«Понтует шаманка, форс давит, думает, русский парень не знает обычая: нельзя женщине мужские охотничьи трофеи носить».

Если бы не северо-азиатский антропологический тип лица обеих женщин да оригинальные пояса, их вполне можно было принять за цыганок.

– Вот, Гилеб, это бабушка и мама моя: Сайнаара[6] и Мичийэ[7].

Помбур не успел сообразить, которая из вошедших Сайнаара, а которая Мичийэ, как «украшенная мужским поясом» подошла к нему, бесцеремонно взяла за рукав и произнесла фразу, с которой в богатом событиями детстве помбура начинались драки.

– Пойдём выйдём!

Парень напружинился: неужели царапаться станет?

 

За порогом «хулиганка» сообщила на правильном русском:

– Тебя на складе Буотур ждёт. Много калыма не давай. Всё берёт, всё берёт, всё мало ему… – улыбнулась печально, взяла его руку, встряхнула легонько, передвинула пальцы повыше, и помбур вздруг почувствовал биение своего пульса на запястье.

– Меня Сайнаара зовут, я Косе молочная мать, – и глянула парню в лицо, как рентгеном просветила.

Внутренне закипая, Глеб моментально перехватил её руку и отыскал пульс. Так же внимательно глянул в глаза, и, стараясь попасть в ритм ударов сердца женщины, представился:

– Я Глеб. Здесь работал. Здесь живу. Сторожу.

Сайнаара подождала, очевидно, недовольная скупостью сообщения, затем медленно, с той же грустной улыбкой, освободила свою руку из лапы помбура:

– Ишь, какой горячий… Не серчай, что сердце твоё слушала, Кося – дочка мне, переживаю. Не обижай. Хорошая она.

– Зачем же мне обижать женщину, с которой я жить собрался? – невольно повысил голос помбур. – И вообще, дорогая тёща, позвольте мне самому решать, что и как!

«Дорогая тёща» не ответила. Опять окинула парня внимательным взглядом, прищурившись так сильно, что у глаз собрались лучики, и вернулась в балок. Облако её запаха осталось в воздухе. И показался он тяжёлым и душным, давящим сознание, как и взгляд. Растревоженный Глеб зашагал на склад.

После визита старших женщин в дальнем углу дома появилась небольшая иконка святого Николая Угодника.

  1. Торжество

 

Битва за калым затянулась до полудня.

Торговались по-настоящему, то прерывая диспут жаркими восклицаниями, то громко хлопая друг друга по раскрытой ладони для закрепления слов.

Два пожилых пастуха-свидетеля стояли рядом, по их довольным лицам можно было понять, что глава оленеводов дожал-таки сторожа.

Впрочем, для Глеба это была лишь игра.

Развлекуха, не больше.

 

Увидев довольного помбура с длинной, тяжёлой, неудобной для охоты боевой винтовкой на плече, Сайнаара вся сжалась и залилась краской, как пойманный на нехорошем деле ребёнок.

– Дай-ка сюда!

Вынула затвор и глянула в ствол.

Убедившись, что это именно та винтовка, крепко прикусила губу:

– Ты охотник? Стрелять умеешь?

– Не рыбак и не охотник, – смутился дизелист. – Из ружья пробовал пару раз – гусей жалко. А винтовку Мосина и в руках не держал.

«Шаманка» горестно покачала головой: как сложится у дочери жизнь с мужчиной, который не умеет мяса добыть?

– Кирсан! Кирса-а-н! – крикнула проходившему мимо пастуху и быстро заговорила на своём языке:

– Кирсан, отведи сторожа в сторонку, хоть на бережок, хоть куда, отвлеки разговором. Не ходите за мной: мне тут… поговорить надо.

 

Буотур с женой пили чай за низким столиком. Увидев разъярённую женщину с оружием в руке, вождь насторожился:

– Что случилось?

Сайнаара рывком выдернула затвор и поднесла винтовку к лицу вождя:

– Смотри, если раньше не смотрел!

– Ни к чему, – отвёл ствол в сторону, – затвор не потеряй.

– Этой винтовке в субботу сто лет! Нарезы почти стёрты, ствол гладкий, как лёд на реке. С десяти шагов в балок не попадёшь, не то что в оленя! Разве он тебе испорченные продукты дал, и ты решил отомстить?

Вождь пожевал губами:

– Нормальные дал… Всё равно стрелять не умеет…

– Ничё, научится. Верни Косе карабин мужа!

Оленевод вскочил и набычил шею. Скрестились взгляды. Сверкнули искры. Одна крупная, мордастая, упала в кружку с чаем и зашипела, несколько разрядив обстановку.

– Ты брат её отца. Что она, чужая тебе?

Буотур покачался на носках, прикрыл глаза, размышляя, шагнул вперёд и снял с узкой полочки под самой крышей длинный свёрток.

– Ещё мешок муки. И пусть она весной мальчика в семью принесёт!

– Это как Бог захочет. Патроны?

– Уже дал двадцать. Если надо, у парней выменяй.

Патроны к боевому оружию Второй мировой войны – большая редкость.

Ещё десять штук Сайнаара, с разрешения Глеба, выменяла у пастухов на мешок гречки.

 

Чтобы впечатлить оленеводов, Астахов выключил новенький немецкий дизель-двадцатку и завёл большой дизель-сотку. Разом вспыхнули прожектора на крышах и лампочки в домиках, а буровая вышка стала похожа на новогоднюю ёлку. Женщины освоились в бане, устроили там постирушки-помывки и грели вдосталь воды для домашних нужд, экономя дрова в балках.

Кося, прибирая на кухне, обнаружила в углу с полмешка клубней.

– Гилеб! Смотри, картошка!

– Это от щедрот порварихи нашей, Марь Сергеевны, осталось.

– Давай пекчи в костре? И детям баловство, и всем радость!

– Надо говорить «печь», а не «пекчи», малышка.

– Печь – это же вот здесь, аж три штука: дровяной, солярочный, плиточный.

– Н-ну… это просто совпадение. В данном случае глагол и существительное совпадают по произношению.

– Какой трудный русский язык! Глагол. Существительно. Произношение.

-Да. Надо внимательно слушать. И немножко грамматику учить. Мы в школе такую песенку пели:

«С полки книжечка упала и убила братика.

До чего же тяжела русская грамматика!»

– И правда тижела, – чуть улыбнулась Кося, – и жалко мне, что так много забыла. Но я опять начну. Тебя слушаю, запоминаю.

– А я буду помаленьку твой язык учить, и станем друзья! Правда же, станем друзья? – помбур обнял женщину со спины за талию, подвёл к настенному зеркалу и стал дурашливо позировать, как перед фотоаппаратом. Кося тоже стала корчить рожицы и смеяться. Кончилось тем, что он вдруг поднял её на руки и понёс на лежанку.

– Ой, Гилеб! Дверь закрой…

 

Вечером перед стоящими полумесяцем балками пастухов запылал костёр и одна из старших женщин бросила в него кусочки оленьего жира – угощение Духу огня Уот Иччитэ.

Глеб и Кося сидели на оленьих шкурах в кругу оленеводов и со смехом наблюдали, как дети выкатывали палочками из углей чёрные катыши, перебрасывали их с руки на руку, разламывали и лакомились горячим, ароматным содержимым.

Вскоре малыши так измазали свои мордашки в саже, что стали похожи на чертенят. Среди наблюдавших эту картину взрослых то и дело слышались задорные крики, вспыхивали взрывы смеха, а затем и взрослые стали печь в костре картошку и точно так же испачкались, как и дети.

Неожиданно в круг вышла юная девушка и запела.

Чистый, звонкий голос её пронзил ночь и улетел в вышину. Все замолчали, как завороженные. Певица то поднимала лицо к небу, то обращала его к слушателям, то делала вдруг широй жест в направлении новой , и улыбка её была полна очарования и тайны.

– Это молочный сестра мой, Айталина,[8] родная дочка Сайнаара, – шепнула Кося. – Мы зовём ей просто Лина. Нам поёт. Для счастья нам.

– Я так и понял.

Нехорошо и грустно и стало у Астахова на душе.

Изо всех гостей костра он, наверняка, был единственный без искренней радости в сердце. Какое там счастье!

Он ведь собрался взять это счастье напрокат до весны, до обратной перекочёвки оленеводов, и просто обманул Косю, выпалив в спешке:

«Кося, давай вместе жить, вместе до… до-о-лго жить, пока ваши весной вернутся».

Но слово — не воробей. Вылетит, не поймаешь…

Мальчишки постарше принесли из тундры охапки мелко нарезанных побегов карликовой ивы, расстелили их толстым слоем в центре людского круга, и женщины выложили из котлов горячую, исходящую паром оленину на это импровизированное блюдо из веточек.

 

Кося, как хозяйка новой семьи, предложила каждому из присутствующих выпить по глотку из большого, высокого деревянного кубка на трёх ножках, изукрашенного причудливой геометрической резьбой.

Глеб, читавший об обычаях якутов, догадался, что это чорон для ритуального распития кумыса.

А поскольку на Крайнем Севере кумыса нет, то Кося, с разрешения старших, предлагала соплеменникам горячий олений бульон.

Кочевники стали брать руками мясо и с аппетитом есть, безо всякого стеснения слизывая жир с пальцев.

Кося тоже взяла хороший кус, обобрала с него прилипшие жёлтые осенние листочки и предложила Глебу.

– Кушай! Немножко горько, но вкусно.

И правда, лёгкая горечь из коры ивы проникла в горячее мясо, придав ему перечный привкус, некую особую пикантность. Помбур не заметил, как съел два куска и взял третий.

Вскоре на «столе» появились два больших деревянных блюда, в каждом горкой лежали длинные розоватые кости: оленьи голени.

Астахову стало интересно. «А что, кости тоже едят?»

Мужчины достали ножи из чехлов и стали разбивать кости обушками ножей. Оказывается, от резкого удара кости оленьих ног легко раскалываются, обнажая глубокие бороздки, наполненные красноватым костным мозгом. Люди доставали эти гибкие столбики кончиками ножей, укладывали на мясо и ели. Мальчишки вытряхивали содержимое голени на ладони и ели с рук.

– Попробуй-ка! – Кося предложила Глебу несколько продолговатых, блестящих от жира кусочков костного мозга на свежей, горячей лепёшке из пшеничной муки.

– Во, вкуснятина! Прям  как сливочное масло!

Закончился этот ужин-концерт чаепитием и весёлым гомоном.

Стояла безлунная сентябрьская ночь. Частые звёздочки задорно перемигивались в вышине, радуясь, что люди ничуть не изменились и так же любят зажигать костры, как и тысячи лет назад.

Наблюдая за беготнёй детей, за довольными лицами оленеводов, за яркими искрами в небе, Астахов то и дело натыкался на внимательный, цепкий взгляд Сайнаары, раздражающий своей бесцеремонностью.

 

Он быстро устал от этой дуэли и стал раз за разом отводить глаза, стоило лишь схлестнуться с чёрными зрачками этой странной женщины.

Наконец, досадуя на свою слабость, повернулся к «шаманке» спиной и впустил в сознание спокойный, мягкий голос Коси, которая как раз объясняла, как находить в мелькании языков пламени жаркий лик Уот Иччитэ (или Уот Эхе)[9], и как наблюдать за ним, постоянно меняющим облик и пляшущим то в центре костра, то с краю, то в вышине, а то и лукаво прячущим своё лицо среди раскалённых углей.

Глубокой ночью оленеводы стали расходиться, Кося крепко взяла Глеба за руку и взволнованно глянула ему в лицо:

– Я останусь, Гилеб. Пойдём, пойдём-ка, там уже мущины у сундучка.

 

«Сундучок» оказался потемневшим от времени сундучищем с массивными медными ручками по бокам. Толстые медные накладки на его углах были украшены растительным орнаментом. Помбур попробовал обхватить этот ящик руками, не смог и озорно присвистнул:

– Йо-хо-хо! И бутылка рому!

Сайнаара рассмеялась, вскинув густые брови. В пламени костра её лицо казалось отлитым из бронзы, морщинки у глаз исчезли, и она стала до того похожа на свою дочь, Айталину, что если бы их сейчас поставить рядом, Астахов затруднился бы в выборе.

– Гилеб! – Кося мягко оттеснила помбура в сторону. – Ни надо тибе таскать. Обычай говорит, женский родня вещи новый дом переносит.

Пастухи Айхал[10] и Бэрген[11] занесли сундук в балок. Следом девушки и женщины помогли молодым занести ещё разные коробки, баулы, шкатулки и шкатулочки и, смущённо перешёптываясь, покинули помещение.

«На кровать слоновой кости положили молодых и оставили одних», – вспомнилась Астахову строчка из «Сказки о царе Салтане».

 

Утром дочь пастуха встала первой, встала рано, как будет потом делать всегда.

Глеб сквозь дрёму слышал её лёгкие шаги, стук печной заслонки, звяканье рукомойника, бульканье наливаемой в чайник воды.

И каждый звук по-новому отдавался в сознании, наполнял сердце покоем и радостью.

За чаем Кося неожиданно сообщила:

– Сайнаара говорит, ты – перекати-поле. Что такое перекати-поле, Гилеб?

Помбур поперхнулся чаем.

– Перекати-поле? Это… это такое растение. Куда ветер дует, туда и катится, семена там и сям разбрасывает.

Кося отлила немного чая из кружки на стол и стала черкать в лужице пальцем:

– Ты же говорил, ни женатый. Какой семена?

– Не женатый. А семя своё мужчина оставляет в каждой женщине, с которой ложится. Но вот «прорастёт» оно или… я думаю, ты и сама в курсе. – Парень рывком поднялся и шагнул к выходу:

– Ну и тёща досталась! Ещё толком не познакомились, уже клин забивает!

Кося молнией метнулась, раскинула руки крестом у дверей:

– Гилеб, ни серчай! Я такой глупый дура. Это между нами разговор был, не надо тибе женский дело слушать, ни серчай, ни уходи!

– Как это: не надо? Очень даже надо! Буду теперь знать, какого мнения обо мне драгоценная тёща моя… А больше ничего не говорила?

– Говорила…

– И что же?

– Говорила – ты шахматист.

– Н-ну, попала пальцем в небо! Я ни шахматы, ни карты не люблю: зря люди время убивают, – Глеб улыбнулся и покачал головой.

Убедившись, что мужчина не вспылил, Кося опустила руки, приткнулась плечом к косяку и тоже улыбнулась:

– А что же любишь?

– Читаю. Фотоаппарат у меня. Даже два: плёночный и дигитальный. Иногда немножко режу по дереву. Только негде от любопытных глаз спрятаться. Каждый так и зыркает через плечо…

– Сайнаара говорит, ты сначала думаешь три-четыре шага наперёд, потом только ходишь, потому шахматист.

– Где это видано, чтобы перекати-поле думало? А человеку разве плохо поразмыслить перед поступком?

– Не сказала плохо, сказала шахматист, – упрямо повторила Кося.

– Может, и шахматист, а вот с тобой познакомились, сразу вместе шагать начали. А дальше будем вместе. Так?

– Так, – чуть слышно, – потому осталась.

«Кто тебя за язык дергает, парень?

Сначала:

«Кося, давай вместе жить…».

Теперь:

«Давай вместе шагать…»

Зачем ты лжёшь этой женщине, этой девочке, этому ребёнку в самом главном?

Какими глазами посмотрела бы она на тебя, если бы умела разгадывать мысли и узнала бы, что ты навострил лыжи?

Ещё осень не кончилась, а ты уже ждёшь – не дождёшься весны, окончания договора и возможности покинуть эту застывшую, замёрзшую, забытую Богом и людьми землю навсегда. Оглушительно верно сказала «шаманка»: перекати-поле! Скольких «невест» ты уже оставил? Только ведь и делал, что перекатывался от одной к другой. Может, где и проросло уже твоё семя, надо бы узнать…

И сейчас в планах твоих ведь нет рядом маленькой кривоглазой северянки. Ты, молодой и сильный, уверен, что найдёшь себе женщину по нраву на материке, а всё нынешнее – лишь любопытство, лишь очередная проба, лишь приключение, каких уже было в твоей жизни за глаза.

Но почему тогда язык говорит не то, что думает голова? Уже второй раз сообщает совершенно противоположное внутреннему настрою твоему?

Боишься в полярную ночь один куковать?

Или надоело «перекатываться»?

Или это жалость к пастушке?

Или совесть проснулась?»

 

 

  1. Две находки

 

От невесёлых мыслей Глеба отвёк голос Коси:

– Ни хочешь воды принести?

– Добро. Я щас. Махом.

– Нет, Гилеб, – вложила руку ему в руку, потёрлась-приласкалась узенькой ладошкой об уютную, горячую мужскую ладонь и прикрыла глаза.

– Могла бы – всегда твой рука с собой носила… Нет, не надо на речка. Тут недалеко, на той сторона холма, есть ручей. Очень вкусный вода. И зимой течёт. Только в сильный стужа становится, а чуть отпустит мороз — опять бежит. Филяга я уже на санку привязала. Хватит на каждый семья два-три раз чай кипятить. Пусть наш первый семейный утро с чистый, вкусный вода начинается, пусть для всех радость будет, не для нас один.

Глеб молча поднял её руку к лицу и потёрся об неё щекой.

 

Когда Астахов уехал, Кося собрала все требующее стирки бельё, увязала в простыню и поспешила в баню, где женщины без передышки гоняли стиральную машину, радуясь чудесной придумке цивилизации.

 

Сайнаара тихонько вошла в опустевший балок-кухню и закрыла дверь на крючок.

Рывком вытащила из-под лежанки чемодан Астахова, отыскала в нём тонкую пачку писем и сдёрнула с неё резинку. Быстро, но внимательно просмотрела на конвертах строчки адресов.

Убедившись, что была права в своих догадках, опять сложила письма пачкой и вернула на место.

Все эти действия не заняли у неё и пяти минут. Никем не замеченная, вернулась в свой балок на полозьях и вынула из сундучка большой конверт из плотного картона, а из него старую черно-белую фотографию с изображением молодой пары на берегу реки. На оборотной стороне картинки был адрес, написанный твёрдым мужским почерком синими «авторучными» чернилами. Тот же, что и обратный адрес на конвертах Глеба.

Вполголоса, как во сне, повторила этот адрес, медленно, осторожно вернула фото в конверт, а конверт в сундучок, бросилась на кровать и сдавленно, горько зарыдала, заплакала, уткнувшись лицом в подушку.

 

Стоял лёгкий морозец. «Буран» легко катился по мягкому покрову первого снега, приминая хрустящий мох и веточки карликовой берёзы.

Справа от снегохода бежала его синяя тень, слева тянулся заячий след, впереди змеился ручей.

Астахов не сразу нашёл удобное место для спуска к воде: берега были обрывистыми, рыхлыми, при попытке ступить на край с шумом обрушивались, и быстрый поток долго ещё нес серое облако мути, с костяным стуком перекатывая камни.

Наконец, разыскал бочаг, где набрал воды во флягу и напился из ручья, медленно черпая ладонью, наблюдая, как пляшут тени в горстке воды, как падают с красных пальцев светлые капли и как пар от дыхания растворяется в ввоздухе, как дым от огня.

Вода была удивительно вкусной, не очень холодной, освежала, бодрила.

«Ессентуки 17 плюс, – определил про себя помбур. – Не вода — чудо!»

Не хотелось уходить, а хотелось остаться и слушать плеск волны и перепев струй. Прошёл немного вверх по течению до следующей ямины и там заметил торчащий из береговой стены толстый изогнутый сук.

И забилось сердце. В тундре лес не растёт, значит…

Так и оказалось. Не без труда Глеб раскачал находку и вытащил из мерзлоты небольшой, килограммов на десять-двенадцать, бивень мамонта прекрасной сохранности. Только сам кончик древней кости потемнел и слегка потрескался, весь же остальной зуб был девственного, матово-белого цвета будто и не пролежал много тысяч лет в красноватой глине.

Ладно! Где второй? А вот! Прямо под ногами, полузамытый песком.

Крррасота! То-то обрадуется Кося!

Глеб обмыл находки, обтёр их влажным скрипучим снегом, завернул в брезентовый полог и привязал на санях. Набрал воды во флягу и поехал назад.

 

Подъезжая к «хутору» с противоположной от лагеря оленеводов стороны, заметил, как от инструментальной „скворешни“ у подножия буровой вышки отделилась женская фигура и двинулась навстречу снегоходу. В руке женщина держала ведро и энергично покачивала им, очевидно, чтобы показать, что ведро пустое.

Помбур глянул пристально:

Сайнаара!

Одета она была на этот раз в парку попроще, с простым, без вышивки, поясом, но цветастый платок яркой бабочкой лежал у неё на плечах, оттеняя густые чёрные волосы с тонкими ниточками седины, губы улыбались, но в глазах плескалась печаль, в них не было и следа вчерашнего непреклонного желания непременно подавить мужскую волю.

После поражения в дуэли взглядов, после того, как узнал мнение этой женщины о себе, у Глеба не было особого желания видеть тёщу. Но и проехать мимо — явный вызов. Выключив двигатель шагах в десяти, он не нашёл ничего лучшего, как с лёгкой иронией в голосе поздороваться.

– Дорогой тёще привет и лучшие пожелания!

Сайнаара перевернула ведро кверху дном, хлопнула по донышку, вгоняя сосуд в мягкий снежок и подошла вплотную к снегоходу.

– Глеб! Тебе не кажется, что ты перегибаешь с «дорогой тёщей»?

– А может вы и есть для меня дорогая! И непонятная. Вот как сейчас. Шли с пустым ведром, оставили, подошли без. Это что-нибудь значит?

– А то не знаешь, что пустое ведро — плохая примета?

– Значит, вы для меня неудачу несли?

– Не нарочно же. Я – за водой на реку. Ты сам наехал на плохую примету.

– Сайнаара! Все плохие приметы мы ещё в школе искоренили, осмеяли и припечатали:

«Света верила в приметы

И отстала по предметам,

Потому что от примет

Для предметов пользы нет!»

– Н-ну, дети – одно, взрослая жизнь – другое. Не станешь ведь ты отрицать, что есть на свете везенье и невезенье, удача и неудача?

– Не стану. Мне как раз сегодня улыбнулась удача! – и парень шагнул к санкам с намерением развернуть брезент и показать «дорогой тёще» чудесную находку, но неожиданно передумал и дернул завязки, освобождая флягу.

– Это не я вам, это вы мне встретились. Сравните объём ведра и объём фляги. Сейчас я наполню ваше ведро чистой, вкусной водой, и все неудачи исчезнут, как пыль на ветру.

С этими словами Глеб подхватил тяжёлый сосуд за ручки и, держа его перед собой, подошёл к ведру, вернул его в правильное положение и налил до самых краёв.

– Тут на пять чайников хватит. Пейте на здоровье. Кося приказала по всем семьям раздать. Вы первая!

– Так и приказала?

– Так и приказала. Я – послушный муж. А в будущем обещаю быть мягким, угодливым подкаблучником. Что жена ни скажет — одобрям-с! Вот.

– Не знаю, как насчёт подкаблучника, а скоморох из тебя знатный…. –

Сайнаара вдруг осеклась и тяжело вздохнула. Взгляд её стал отсутствующим, руки опустились. Старая фотография билась и шевелилась под паркой у неё на груди, а она не то что показать её буровику, она даже притронуться к ней сейчас не могла.

«Господи! О чём это я? Разве о приметах и чайниках хотела поговорить с этим парнем? Ведь как две капли похож. Как две капли воды…»

Чувствуя, что сейчас хлынут слёзы, Сайнаара подхватила ведро и быстро повернулась к помбуру спиной.

– Спасибо, Глеб, – бросила через плечо и, слегка прогибаясь в талии, зашагала вверх по склону.

Астахов отнёс закутанные в брезент бивни в мастерскую и пошёл за Косей.

Она внимательно осмотрела находку и прищёлкнула языком:

– Красивый какой! Это редкость. Ты везунчик!

– Нравятся? Дарю. Владей!

– Гилеб! Мы такой старый кости рога называим. Обычай не велит дарить рога женщина. Это для мущина годится. Украшение на упряжь олешкам режут, ножна делают, пряжка, пуговица, фигурка режут. Очень долгий это работа, очень трудный, очень крепкий косточка, ножик тупится.

– А мы не будем резать. Зачем такую красоту портить? Повесим в балке на гвоздики, путь висят как украшение.

– Ни надо рога в дом. Ни хочу.

– Ну вот! Думал обрадовать тебя!

– Ни огорчайся, Гилеб! – она взяла его руку в свои. – Помнишь, пастух Бергэн, который вчера сундук помогал?

– Мельком глянул, не запомнил в темноте.

– У него семья куча: шестеро мал-мала, жена больной. Трудно живут. Ему отдай, он хорошо кости режет, продаст фигурка, заработает. Или просто в посёлка на мука, чай, сахар поменяет, тоже прибытка в доме, тоже не покупать. И всем глянется, если бедному помогаишь. Хорошо?

– Лады! Только сначала сфотографирую это чудо.

Он разместил бивни на видном месте на санях. Детишки со счастливым визгом стали корчить рожицы перед фотоаппаратом. Затем и взрослые пожаловали. Осматривали бивни, оглаживали драгоценность, переворачивали, взвешивали в руках, возбуждённо переговаривались. Лишь Сайнаара не подошла, даже не вышла из балка своего, будто и не было её на стойбище.

Бергэн, узнав, что сторож передаёт «рога мамонта» ему, тут же отстегнул пояс с ножом, протянул Астахову и всё пытался сказать что-то на ломаном русском, но Глеб не понял пастуха и вопросительно глянул на Косю.

– Ножи или бивни нельзя дарить, можно только менять или купить. Он меняет нож на бивни, из уважений к тебе и чтобы не рушить обычай. Этот нож он сам делал, по-якутски точил[12], ручка из берёста. Ни жир, ни вода не берёт в себя берёста, на любой мороз «тёплый» и рука не скользит.

 

 

  1. Первые дни

 

Ещё через три дня Глеб и Кося сердечно попрошались с тундровиками, и аргиш  –  пять жилых балков, пять маленьких балочков с домашним скарбом, несколько саней с женщинами и детьми да стадо в семь тысяч оленей  – двинулся на юг.

В минуту расставания Мичийэ вложила узкую ладонь своей внучки в крепкую руку мужчины:

– Теперь вы семья. Не ссортесь, жалейтесь, если что – миритесь. И пусть даёт вам Ахтар Айыысыт[13] здоровых, разумных детишек!

Глеба так и подмывало спросить, как соотносится вера в языческую богиню плодородия с верой в христианских святых, но счёл это в данный момент неуместным и промолчал.

Кося сняла платок и долго махала каравану вслед. Взяла Глеба за руку обеими руками:

– Твой рация наш «Карат»[14] берёт?

– Берёт, только подстроиться надо. У вас когда связь?

– Шесть вечера и восемь утра у них тарыбар. Кто хочет, говорит. Но совсем немножко говорит: батарейка слабенький.

– Я дал им два аккумулятора. Заряженных. Надолго хватит.

– Ты хороший мужик, Гилеб… – не договорив, опустила голову и медленно пошла вниз по склону, где у реки виднелись брошенные в спешке вёдра. Зачерпнула воды и пошла вверх. Глеб пошёл навстречу и взял ношу из её рук. И было им в радость идти вместе.

Вечером пастушка долго сидела у рации, а помбур слушал непонятные речи и удивлялся внезапной перемене в жизни.

Улучив момент, спросил у Коси, почему это Сайнаара так не похожа на остальных женщин из этой группы оленеводов.

– Так она не наш. Не оленеводка. Южница.

– Ничччё не понял!

– Она кажный год осенем здесь. Тут мама, родня мужа, семья дочка. Гостит. А живёт… Якутия — большой страна. Югом живёт. Тысяч два, наверное, километр. Есть река Алдан, где малый река Табга. Усть-Табга посёлок. Там живёт. Бугалтер на леспромхоз работает. Очень строгий бугалтер. Железная Ледя мужики называют, вот как! Ты Томмот слышал, где железный дорога делают?

– Да.

– Вот там недалеко. Тот же Алдан-река. Лодка туда-сюда ездиют. Томмот-Москва уже поезд ходит!

– Стоп-стоп! Ты же говорила  –  шаманка, «вперёд видит» и в медицине понимает!

– Неправда! Не говорила — шаманка! Говорила: «Почти». Это большой разница! Сайнаара медицинский учиться бросила, бугалтерский курс пошла, так и работает с те поры.

– Час от часу не легче! Алдан – большая река и, действительно, течёт с «юга». Там, говорят, староверы рожь и ячмень сеют и неплохие урожаи снимают?

– Правда-правда! И лук-чеснок, и капуска-морковка, картошка-мартошка тоже сеют, магазин не покупают. Крепкий народ, хорошо живёт! А Сайнаара сегодня уже уехал на река. Там лодка до посёлок идёт. С посёлка самолёт на Якутск, от Якутску хоть Москва летаит, хоть теплый моря курорт.

 

Вечером Астахов вышел накормить собак, но прибежали только Колли и два короткошёрстных кобелька, а пудель Фантик и лохматый кобелёк Пёсик на ужин не явились.

– Кося! Две собаки пропали. Ты не знаешь…

– Знаишь, – перебила торопливо, – я тех собака аргиш давала. Пусть детишкам играют. Они маленький, мало кушают.

– Что ж у меня не спросила? – заворчал недовольный Астахов.

– Ты – хозяин, я — хозяйка! Зачем лишний слова?

Поражённый Глеб не нашёлся с ответом.

– Гилеб, пять собака мы ни можем кормить. Три тоже много. Эти два, – указала на кобельков, – зимой замёрзают: шёрстка негодный, сам негодный, никто не берёт. Стреляй их, напрасный пёс.

Глеб долго не мог выдохнуть, наконец, зло прокашлял:

 

– Кося! Ты хоть думай, что говоришь! Еды навалом, а зимой пусть с нами живут, разве мало места под лежанкой?

– Собака должен улица жить, тогда крепкий бываит, крепкий щенка рожаит, только сильнй холод домой берём, а метель сиравно улка спит, под снега спит: в пурга мороз слабый. Рыба даём. Кушает и спит, тепло ему под снега.

– Мне породу не выводить и на них не ездить. Видишь, конуру сколотил, все вместе там спят, греются, а морозы начнутся – пусть с нами живут.

– Гилеб! Собака с коротким шерстем без пух — негодный для Север. Домой пускаишь – шёрстка тёплый, на улку пускаишь – снега на шёрстка таит, вода на шкурка течёт, там замерзаит, он сильней мёрзнит, кашляит и помираит, совсем как человек. Зачем негодный собака держишь?

– Не мои собаки. Мужики забыли… А теперь привык, убивать не стану. И даже слова такого не говори!

– Какой ты ниграмотный паря! Ни забыли — бесовестный они! Щенкам брали — как игрушка! А он растёт, большой растёт, много кушаит, и дела ему придумать надо. Тогда твой другана думаит: брошу, пусть, как хочет! Разве это люди? Ни люди, а пустой башка это!

– Конечно, нехорошо поступили. Но что ж теперь делать, пусть живут.

Кося опять прикусила нижнюю губку и крепко взяла помбура за руку:

– Говоришь, еда навалом? Давай смотреть.

В помещении продуктового склада стало пусто и неуютно. Сиротливо жались в угол три мешка с разными крупами и мешок муки, несколько коробок с лапшой и макаронами да несколько ящиков сгущёнки и тушонки виднелось на стеллаже.

– Ты собака два раз кормишь. Пшёнка и тушонка варишь. Давай считай, сколько дён хватит.

Астахов почесал переносицу и быстро прикинул в уме: три ящика тушонки по шестьдесят банок в ящике — это сто восемьдесят. Или девяносто дней корма для собак.

Даже если самому не употреблять, через три месяца, ещё до Нового года – зубы на полку…

– Кося, вот же ещё целая оленья туша, ещё рыбу будем ловить, ещё на оленя будем охотиться.

– Олений туша, если большой, это три пуд. С косточка. Мясо половина. Ни человек, ни собака косточка ни ест. Как думаешь, сколько хватит?

– Н-ну, месяца на два…

– Нет! Хорошо – месяц. А потом?

– …

– Сети есть?

– Там в балке у мужиков лежат какие-то, куча целая. Не смотрел даже.

– Сети под лёд умеешь ставить?

– Под лёд? Я и так-то не ловил никогда. Неинтересно мне рыбу эту…

– Ой-бой! Как жить будем, Гилеб? Надо рыбалка, надо охота, неначе совсем голода памирём, раньше собака памирём! И вабще, скажу тибе — слишком много ты калым давал, про сибя ни думал.

– Кося! Карабин ведь есть — непременно стрелять научусь. И ружьё есть. Двустволка старенькая в балке с сетями. Если ты умеешь стрелять, вместе будем охотиться. Как сети под лёд заводить, ты мне покажешь.

– Рыба добудем, рыба кажный год свой виремя идёт. А дикий[15] один год идёт, другой не идёт. Его хозяин нету — ходит, где хочит. Смотришь – пустой тундра кругом, как банка без тушёнка. Какой год будет, оленный, не оленный, даже старики не знаит.

– Кося, ты слишком мрачно всё видишь. Живы будем – не помрём и собак прокормим. Пойдём лучше сети глянем, я в них ничего не понимаю.

Хозяйка просмотрела сети, три сложила в мешок, остальные оставила, что-то бормотнув про себя.

Вместе с сетями Глеб взял и старенькую двустволку, неизвестно кому принадлежавшую, и припас охотничий, найденный в ящике рядом.

 

Дома Кося достала из своего сундука челнок для ремонта сетей, нитки и ножницы и молча устроилась на краю лежанки. Помбур долго крутил в руке гильзы и патроны, не зная как заряжать, с чего начинать. Спрашивать о таком мужском деле у женщины было ему в перетык.

Наконец, вздохнул и сгрёб все охотничьи причиндалы в ящик стола. Насобирал по жилым балкам целую кипу старых газет, журналов и книг и стал их перебирать и раскладывать по кучкам: читанное, нечитанное.

Кося тяжело вздохнула в своём углу:

– Очень тихо, слишком тихо, Гилеб. Заводи, пожалста, свой машина, пусть гудит и свет даёт.

– В тундре выросла и шум любишь?

– Ни любишь, как его любить? Но у нас всегда нимножка слыхать: детишкам бегают, играют, мущина и женчина говорит, олешка бодаится, рогами стучит. Живой голоса, приятно слушать. А щас как умиер все.

– Олешки у вас странные: только отойдёшь по своему делу в сторонку, тут же прибегают и едят жёлтый снег — просто оторопь берёт!

– Олешкам соли надо, – печально улыбнулась Кося, – в тундра соли нету: снег и лёд кругом, а в моча соли есть, поэтому такой снег грызут. И ни только человека караулит, друг друга тоже смотрит и сразу снег кушаит.

Когда совсем плохо, олешка друг друга рога грызут, соли хочут, а летом на мори долго вода пиёт, полежит, одохнёт и обратно пиёт. Если нечаяно курупатка задавит, сразу его кушает — кровь солёный. Если мышка задавит, мышка кушаит, маленький гусятка, зайчатка наступит — тоже поедаит, или незакрытый бочка солёный рыба почует — прибежит и есть с жадностем. Не прогонишь – памирёт. Жалко олешкам, тижало ему жить… – и добавила тут же, без перехода: – Гилеб, я тебя боюсь!

– Ну вот! Неделю прожили в мире и согласии, а теперь боишься!

– Ты большой и толстый!

– Неправда, не толстый!

– Нет, большой и толстый! Я тебе до подмышка. Ты больше всех наших мущина и говоришь громко. Сколько в длину?

– Сто восемьдесят пять, – улыбнулся Глеб, – но я не виноват: такой вырос.

– У тебя волоса как антена-проволка, брови красный, борода чёрно-красный и кожа как молоко. Совсем другой, чем наши мущина!

– Я исправлюсь! Сегодня же намажусь сажей!

– Ещё смиётся! У тебя глаза как у быка!

«На свои посмотри!» – чуть не сорвалось с языка у Глеба, но сдержался и только развёл руками.

– Как я с тобой живу, не знаю… – и заплакала. Крупные слёзы потекли по смуглым щекам, а глаза, и так узкие, стали щёлочками.

«Я тоже не знаю, но так жизнь распорядилась», – хотел ответить Астахов, но не успел и слова сказать. Кося вдруг спрыгнула со стула, одним движением смахнула с диванчика книги-журналы, уселась подобрав под себя ноги, опустила голову Глебу на колени и он почувствовал её горячие ладошки на своей руке.

– Ты совсем-совсем другой! Как жить будем, другой?

– А хорошо жить будем, хорошо начали и дальше так будем!

– Правда?

– Правда!

– О-ох! – Кося потянулась всем телом и сделала попытку обхватить его за поясницу.

– Видишь, какой толстый: рук не хватаит!

– А ты ляг поближе! – Астахов шлёпнул её по круглой попке, чувствуя, как начинает звенеть в голове.

Но Кося не послушалась. Эта женщина всё делала на свой лад. Она села к нему на колени и прижалась горячей смуглой щекой к его щеке:

– Ужас, какой некрасивый… Борода как иголка заржавый… Ты самый первый утро меня второй одиялко укрывал, заботился. Ты шоколадка приносил, заботился. Ты вода носил и дрова готовил, заботился[16]. Ты ночью меня крепко любишь и сичас полюби.

И сильно выгнувшись в сторону, дотянулась до выключателя у дверей.

И Глеб обнял Косю и полюбил её крепко.

 

 

 

  1. Оттепель

 

Неожиданно наступила оттепель, сошёл первый лёгкий снежок, опять заговорили в тундре ручьи и открылись оловянные овалы озёр, будто раскиданная щедрой рукой гиганта рыбья чешуя.

Среди карликовых берёзок вдруг стали видны живые белые пятна и крупные куски то ли снега, то ли кварцита.

– Кося! Что за чудеса такие в тундре?

Женщина глянула из-под руки, рассмеялась:

– Это курпааскы, курупатка и ушкан – заяц!

 

Заинтригованный помбур взял в руки бинокль. Белые пятна распались на отдельные фрагменты: вылинявшие к зиме куропатки неожиданно демаскированные тёплым южным ветром, медленно перемещались среди рыжеватых кустиков, склёвывая почки, то и дело замирая на ходу.

Кусками кварцита оказались зайцы, видные повсюду издалека. Сидели они неподвижно, чуть пошевеливая острыми ушами, наверняка, негодуя на оттепель, открывшую их новые шубки песцам и совам.

В гуще кустиков над берегом реки бинокль неожиданно выхватил странное рыжевато-белое бревно. Глеб покрутил колёсико, устанавливая резкость и замер, чуть дыша: оптика показала лобастую, желтоглазую волчью морду. Зверь лежал тихо и внимательно наблюдал за стайкой куропаток, двигавшихся ему навстречу.

Помбур протянул Косе бинокль:

– Смотри: белый полярный волк!

Хозяйка глянула, сообщила безо всякого волнения:

– Ни белый, этот бёрё[17], а седой. В нашем край белый волка не живёт.

– И волки седеют?

– В плерода все люди: Бёрё, таба, кырса[18] – тоже люди. Тоже старый бываит, седеит, болеит, умираит.

– Чудеса да и только!

– Ни чудеса, а такой порядок. Все, кто дышит, — умираит. Кто ни дышит, тоже умираит: дерево, камень, гора. Только медлено, ни сразу видно.

– Это твоя философия?

– Так старый люди говорит. Кругом посмотри: правда.

– Слушай! Пойду стрельну седого. Шкура — первый сорт! – Глеб не отнимал от глаз бинокля, продолжая следить за волком.

– Ни нада! Ни ходи. Ни первый сорт, а плохой. Ни вылинял зиверь, шёрстка короткий, слабый, зачем тебе такой шкура?

В это время волк сделал короткий бросок, и в его пасти затрепыхалась куропатка!

Глеб восхищённо присвистнул и протянул Косе бинокль:

– Классный охотник этот волчара! Глянь!

Кося недолго смотрела и вернула бинокль:

– Смотри, что делаит!

Волк ошипывал добычу, прихватывая зубами перья на тушке птицы и резко двигая головой: пёрышки белым облачком взлетали над кустами, будто там выдыхали снег.

– Пойду всё же стрельну его! На моей территории охотится, нахал!

– Ни ходи, напрасно патрон тратишь! Этот бёрё нам нужин. Когда Колли свой пора придёт, на улка привяжем. Волка его обгуляит — она крепкий щенки принесёт с густым шерстем. Наш порода будит. Крепкий, сильный порода будит.

– Ты же говоришь, он старик. Наверное…

– Крепкий старик! Видишь как ловка себе кушать добывал! Он, думаишь, почему рядом с человека живёт?

– Наглец, другого и слова нет!

– Нет! Его свои прогоняли: уходи, старик, ни нужин! Наверно, даже кусали его. Тогда он ближе к люди пошёл. Волчий стая человека близко ни ходит: пуля боится. И его спокой оставил. А он так думаит: где люди живёт, там всегда кушать найду: косточка есть, рыбка есть, щеночка есть. А пуля не боюсь, спрятаюсь!

Так и живёт до весна, а тама гуся-утка-курупатка назад летит, опять еда есть.

Такой одинокий волка хоть старый, а хитрый: долго живёт.

Глеб слушал вполуха. Мысль добыть настоящего тундрового волка, повесить шкуру на стенку и небрежно отвечать на вопросы:

мол, еду-еду не свищу, а как наеду, не спущу, очень ему глянулась.

Но седой волк как будто услышал думки своего извечного врага:

он вдруг поднялся из кустов и, с добычей в зубах, бодрой трусцой побежал прочь.

Пара  минут – и скрылся за увалом.

– Эх-х!.. – помбур разочарованно опустил бинокль. – Ладно. Не удалось волка, пойду зайца стрельну!

– И заяц-куобах нильзя! – мы ни стреляим, ни кушаим ушкан!

– Почему это?

– Он не сразу умираит. Плачит, как ребёнок. Нелья кушать: грех!

Глеб рассмеялся;

– Так-та-а-к! Волка жалко, зайца грех. И куропатку нельзя?

– Курупатка стреляй. Я суп-лапша сварю — пальчики оближишь!

Астахов, не таясь, подошёл к ближайшей стайке куропаток шагов на двадцать и пальнул навскидку из обеих стволов. При втором выстреле отлетело цевьё[19] и ружьё само собой открылось, выбросив гильзы охотнику в лоб.

Не рискнул стрелять ещё из неисправной двустволки. Подобрал шесть битых птиц, и вечером Кося сварила суп и приготовила жаркое.

Тундровая дичь — сосем другое дело, чем тушонка с макаронами!

 

Вскоре оттепель сменилась снегопадом,

снегопад лёгким морозом,

а затем сильный западный ветер поднял весь снег-пухляк и закрутил такую метель, что воздух стал кашей.

Кося спокойно сидела в своём уголочке и, тихонько напевая, ремонтировала сети, а Глеб, не зная куда руки приложить, решил заняться ружьём. В мастерской нашлась плитка столярного клея, он распустил его в банке на печке и залил трещину в ложе ружья. Но когда собрался для пущей прочности замотать заклеенное место изолентой, Кося остановила его:

– Ни надо такой лента. Плохо держит, мороз боится. Давай ниткам затяну. Намочив тонкую бечёвку, замотала ей место склейки аккуратно и прочно, виток за витком, да так, что ни начала шнура, ни конца его не было видно.

– Зачем бечёвку намочила, Кося?

– Капрон крепкий, но тянится. Мокрый сильно тянится. Я мотала, тоже тянула. Когда высохнет, ещё натянится. И будет держать. Крепко-хорошо и долго будет держать.

Цевьё она тоже критически осмотрела и наклеила на него во всю длину полоску из фланели, которую отрезала от низа глебовой рубашки. И цевьё стало защёлкиваться прочно и перестало шататься на стволах.

– Кося, да ты волшебница!

– Я саха!

– Саха — это якутка?

– Йякутка — ниправильно. Правильно – саха!

– Какая же ты саха, когда все на ваш народ «якуты» говорят?

– Это неправильный слово! Старый люди говорит, мы всегда был саха, что долган, что якут – сиравно саха!

А пришёл Брежнев и не спрашивал.

Собрал у всех паспорт менять и дал новый.

Поделил народ:

кто в Красноярский край – долган,

кто в Якутия – саха!

– А вот я сейчас расцелую тебя в уста сахарные, саха ты моя рассаха!

Кося рассмеялась, отложила в сторону челнок и протянула к нему руки.

– Сказал — делай!

В этот же день они, голова к голове и рука к руке, зарядили первую гильзу, и стал из неё патрон, помбур уже не стеснялся спрашивать, что и как, остальные гильзы зарядил сам.

 

 

  1. Неудачная охота, вездеход и наука

 

Ранним утром метель улеглась.

В тундре осталось два цвета: снег и небо.

Крупные валуны, рассыпанные по долине реки, обрели чёткие контуры и казались живыми и тёплыми.

Вокруг светила стояло радужное кольцо с тремя сверкающими ложными солнцами.

Тончайшие ледяные иглы сыпались и сыпались из небесных перьев, поломанными паутинками сверкали в лучах четырёх солнц и растворялись на не остывшей одежде. Куропатки гуляли в кустах, вороны плыли вдали, на крыше сидела сова.

 

Помбур надел валенки, пробил в молодом хрустком снегу стёжку до склада, отыскал лыжи и подогнал крепления по ноге.

Кося вынесла ему маскхалат, ружьё и бинокль.

Пока он одевался-снаряжался, выбрала лопатой узкую шель в пухлом снегу и улеглась туда, как в гроб. Глебу стало неприятно.

– Зачем ты так, Кося?

– Ты знаишь как курупатка спит?

– Знаю: в снег зарывается.

– Вот и мы так, на горький случай. Зимой всегда спальник с собой. Если вдруг незапный пурга или заблукаишь, тогда снег-пухляк ямка копаишь, на снег олений шкура-подстилка стелишь, в спальник залезаишь. Пурга сверху задуваит, тепло.

– Так уж и тепло?

– Н-ну, терпимо… Само хорошо, если чехол для спальник пошить из парусина или от старый палатка брезент. Такой двойной спальник очень хорошо, очень тёпло, и в мороз жарко, как печка, вообще!

А пухляк лёхкий, дышать можно. Когда ветер устанит, смотришь, игде ж ты есть? И правильный дорога берёшь.

Кося встала и отряхнула снег с одежды. И была, румяная и свежая, так чудно хороша, что Глеб снял с её головы вязанную шапочку и чмокнул в уложенные короной косы:

– С первым днём зимы, тебя, малышка!

– И тибя, и тибя поздравляю! На другой сторона река не ходи: лед не уставился, чтоб нисчастья ни была. А тама внизу что за палатка?

– Это не палатка, а вездеход застрял в болотине.

– Почему не вытаскивали?

– Пробовали: чуть трактор в грязи не оставили…

– А чё ж я раньше не видела?

– Не знаю, куда ты смотрела. Всё время детишки там играли, тропу натоптали. Взрослые ходили, ахали, лишь для тебя новость!

– Я другой место смотрела, – улыбнулась Кося, – но щас сбегаю.

– А чё там смотреть? Не вытянуть. Вездеходчика штрафанули, а машину списали: бывает.

– Как пойдёшь назад, снимай этот белый тряпка, чтобы видела тебя, чтоб душа спокойный.

– Ладно! – Глеб кликнул собак и заскользил к берегу, где в кустах перекатывались нежно-розовые кругляши куропаток.

Колли оказалась негодной для охоты собакой. Куропаток она сразу испугала и птицы встали на крыло. Глеб успел выстрелить и выбил из стайки трёх птиц, но на этом охота и кончилась. Курочки перелетели на ту сторону реки и стали недоступны, а в зайцев, часто вскакивавших с лёжек, помбур, помня предостережение Коси, не стрелял.

 

Поначалу он всё же замирал на месте, ожидая, что собака завернёт зверька и выгонит его на стрелка, но Колли просто преследовала зайца, пока он не скрывался из виду, затем, увязая в глубоком снегу, возвращалась к хозяину и ложилась у ног, вывалив набок язык и тяжело дыша.

Оба малорослых кобелька, которых Астахов называл просто Мальчики, пропахивали в пухляке глубокие борозды – лишь спины и уши торчали из снега. Вскоре им такая прогулка надоела, и они, по лыжне Глеба, бросились убегать. Напрасно он кричал им: «Назад! Назад, Мальчики! К ноге, к ноге, Мальчики!» Пёсики не послушались, и вскоре он увидел их на бугре, приплясывающими у дверей жилого балка.

 

Усталый и недовольный возвращался помбур под вечер на «хутор».

Охота не удалась.

Кроме единственной утренней стайки, больше куропаток не нашлось. Очевидно, и снежные куры откочевали на юг, в лесную зону.

С мечтой набить побольше птицы на зиму и сделать запас продовольствия, похоже, придётся расстаться.

 

Взойдя на пригорок, услышал со стороны дизельной резкие звуки, как от ударов молотка по дереву.

Заинтригованный, снял у склада лыжи  и выглянул из-за угла.

«Я — саха!» сидела на корточках и старательно сколачивала две длинные досочки-вагонки, оторванные от нижнего края обшивки дизельной станции. Ещё две доски лежали рядом, на снегу.

Женщина так увлеклась, что заметила помбура, лишь когда он подошёл вплотную. Подняла к нему разгорячённое лицо и вытянула вперёд руки, показывая на кое-как сбитые доски, очевидно, ожидая похвалы.

 

– Кося! Вот правду про тебя говорили – вредная! Ты зачем дизельную курочишь? Теперь будет тепло уходить и, чуть метель,  снег задувать!

– Ни будет, Гилеб! Тама же внутри второй стенка есть, а снаружи я мокрым снега залеплю, будет как лёд, никакой пурга не возьмёт!

– Всё равно не пойму, зачем ты доски одна на одну набиваешь?

– Так надо же рыба ловить, неначе совсем пропадём!

– Доской рыбу ловить?

Кося всплеснула руками и рассмеялась. И было так забавно смотреть на её исчезнувшие в раскосых складках глаза, на румяное луноликое лицо, на свежие белые зубки, что и Глеб рассмеялся.

– Эта доска норило называется. Норилой будем сети под лёд ставить, сети сама будет рыба ловить, а мы тока доставать, кушать и радоваться.

– И радоваться?

– И радоваться! Я много блюдов из рыба умею. А нету доска – нету рыба. Будем каша кушать. Кажный день будем каша кушать.

– Гм-м-м… И эти две доски тоже надо к тем прибить?

– Тоже надо!

– Получится длинная такая доска… странно мне.

– И надо, и надо длинная! Смотри: наши сети длина 16 махов, значит, надо норило или четыре, или восемь махов. Лучше — восемь. Быстрей занорим.

– Стоп-стоп! Мах — это скорость звука. Как это ты махами длину доски измеряешь?

– Никакой ни звука! Смотри, как надо! – Кося подхватила со снега скатанную в клубок капроновую верёвку, ухватила её правой рукой за конец, и, скользя ладонью левой руки по верёвке,  принялась отсчитывать взмахи, раскидывая руки в стороны во всю ширь.

Глебу стало весело:

– Рост человека равен расстоянию между средними пальцами раскинутых в стороны рук. Ты вместе с каблучками навряд ли набираешь больше, чем метр шестьдесят. Я ростом метр восемьдесят пять. Значит, мой мах длиннее твоего на четверть метра!

«А в попугаях-то я гораздо длиннее!», вспомни, Кося, удава из мультика!

– Ни знаю удава, ни мультика. Твой мах конечно, длиней. Нимножко разница – ни беда. Мы всегда так мерим. Руки ни потеряишь, а метр обронишь – ни найдешь.

– Ладно. Дай-ка молоток. Сегодня будем ставить сети?

– Нет, завтра. Пусть мороз крепко вода прихватит, чтоб нисчастья не была.

Ещё надо пешня и лопата, и пять колышек крепкий в полмаха, и пять куска проволка два маха. А я пойду ужина готовить.

– Хочу длинный ужин, на десять махов. Набегался.

– Ни пойду, пока ни обнимишь крепко! – глянула озорно.

И Астахов обнял Косю крепко и согрел ей остывшие щёчки большими горячими ладонями.

 

За чаем Кося сделала неожиданный ход:

– Я тот вездиход ходила, смотрела: совсем целый, хороший! Пропадёт, заржавит, жалко. Давай доставать его?

– Как доставать? Трактором не вытащили!

– Летом гирязь прилипаит. А зимой гирязь замерзаит. Ломик есть. Лопата есть. Памаленько-потихонько выкопаим!

– Кося! Машина до кабины ушла в болото. Столько кубов мёрзлого грунта выдолбить, – руки отпадут! Ведь камень!

– Ни камень. Нимножко легче. Я знаю. Могилка долбили. А виремя у нас мно-о-о-го! Помаленько-потихонько, один-два лопатка в день, и до конца зима успеем!

-М-м-м… А зачем тебе эта громоздкая железяка?

– Кочевать будем! Люди кочевать должен.

Ни кочуешь — ни живёшь.

Как оленевод, как геолуг будем.

Кузов – балок. Хоть спи, хоть пляши.

Охота-рыбалка поедем.

Дрова на берег моря собираим. Печка топим. Настоящий огонь, а не солярка вонючий.

Родня-друзья поедим. Они диву дают, шибко уважают.

Тогда почёт нам и здрастуй!

– Кося, ты разве не знаешь, что запрещено летом по тундре на вездеходах?Глубокий след оставляет. Природу портит.

– А не будем летом. Лодка будем летом. А когда осень замёрзнит и земля тивёрдый станит, – тогда вездиход! И весна: апрель – май, пока не растаит тундра, – кочевать. Много, далеко кочевать, хорошо жить можно. А когда детишкам народится, и детишкам радоссь!

– Думаешь, народится? – Глеб прикрыл её руку своей, – ты разве…

– Пока нет, но хочу. – Кося зарделась, притянула его руку к себе через стол и прижалась щекой к ладони – как подумаю, так сердце и прыгает, Гилеб…

 

 

  1. Подлёдный лов

 

Утром поднялись рано, спустились к реке.

Глеб продолбил пешнёй большое отверстие во льду, удалил лопатой осколки, а Кося палочкой замерила толшину льда:

– Почти ладошка. Не будет ломаться…

Привязала к плети из четырёх досок длинную верёвку-прогон.

– Высоко поднимай, толкай норило под лёд!

Глеб поднял норило повыше, оно под своим весом прогнулось, конец его опустился в майну и от легкого толчка зашёл под лёд. Жёлтую доску было хорошо видно подо льдом.

– Ещё маленький дырка делай, дальше толкай.

Глеб проделал ещё две дырки во льду и сквозь них острием пешни продвинул норило дальше.

– Хватит! – Тут большой лунка делай, норилу вытаскивай!

Помбур очистил майну от льдинок и в дымящейся на морозе воде увидел заостренный им вчера конец норила. Осторожно подцепил его кончиком пешни, выгнул, завёл на лёд, ухватил рукой тонкую, гибкую от воды доску и, широко шагая, вытянул норило из лунки на лёд.

Верёвка-прогон осталась подо льдом. По этой верёвке затянули сеть, концы которой привязали к загнутым железным проволокам и опустили в воду. Вторые концы проволок тоже загнули и накинули на вмороженные в лёд колья.

 

– Хорош, Кося, беги греться!

– Грецца после. Щё озеро надо.

Но помбур сначала затопил баню.

 

На близлежащем озере занорили две связанные между собой сети. Кося называла такую связку «паром». Но поставили паром не от берега вглубь, как на реке, а вдоль берега. Кося так объяснила:

– На озеро рыба к берега идёт, надо мелко ставить, тогда поймаешь. На река тоже так, акромя осень, когда муксун большой косяк идёт. Икриться идёт. Он глубина любит, на глубина ходит.

Но жалко, уже прошёл муксун. Он хитрый: под шуга идёт, под первый тонкий лёд идёт, чтобы не мог рыбака сети ставить, его ловить. Этот год, однако, отепель давал. Снега-лёда таял, муксун ленивый стал: потома-ка, думаит, успею, покормлюсь пока, жирка нагуляю. А тут мы ему раз – сети под нос!

Он: что т-такое? Ну-ка, посмотрю!

И попадает!

– Не пойму тебя, Кося! Если прошли косяки, какой смысл сети ставить? Оттепель закончилась. Рыба ведь чует погоду.

– Так… А всёж-ки всегда остаётся нимножко от большой косяк: кто молодой, кто ленивый, кто блукал. Ещё на река всегда есть щука, налим, сорога, сиг, чир, пелядка, нельма.

Иногда таймень прибежит. Очень быстрый, очень злой, его все боится. Селёдка ловит, сижок-пелядка ловит, окунь-щучка. Очень толстый, а в муксунный и даже селёдочный сети попадаит. За маленький гонится, рот раскрываит, рыбка через ячея прокакиваит, а ему нитка на зуб попадаит. Он злится, злится, крутится-крутится и замотаится. Совсем как щука!

– Жадность фраера сгубила!

– Вот-вот! – рассмеялась, – а теперь давай лунка снегом закидаим, замёрзлый снег легче долбить, чем лёд, – и домой: чай надо.

– Без проблем. А почему мы на реке лунки снегом не стали засыпать?

– Это я нарочно. Щас речной сети посмотрим. Не успели лунка сильно замёрзнуть: вода снизу греит нимножка. Полдня прошла, наверно, попалась три-четыре. Потома-ка тоже снега засыпим, а после баня свежий рыбка жарить!

Папались не три-четыре, а штук десять рыбок: несколько сижков, два крупных чира, два налима и пелядка.

Кося сразу убила налимов, крепко ударив того и другого палкой по голове:

– Налима надо быстро убить, чтоб не мучился и свой макса не кушал.

– Что за макса такая?

– Это печёнка значит.

– Как это рыба может собственную печень поедать?

– Налима очень крепкий рыба: вроде как замёрзнит, а дома оттает и удирать хочет. А почему? А потому что у него макса большой. В нём вся жизня его. Поймаешь — сильно огорчаится и свой макса сосёт. Макса совсем маленький станит и горький-невкусный станит. Пока макса есть — живой. Макса кончится — умираит. Вот, смотри!

И Кося распорола ножом животы обоих налимов, ловко вырезала у каждого большую розовую печень, обваляла в снегу и положила на лёд.

– Пусть остываит. Сырой миёрзлый печень — очень вкусно.

И чира отложила в сторону:

– Строганина будит!

Остальных рыбок обмакнула по нескольку раз в воду и положила на снег.

– Зачем так, Кося?

– Рыбка вода макаешь – на ём тонкий корочка лёда получаится. Под корочка рыба не вымерзаит, всегда свежий хоть до весна лежать будет. Не сделаешь — жёлтый станет рыбка от свой жира, горький станет, язык щиплит. Ты же вкусный уха хочешь, юкола, жарёха?

– Так!

– И я так! Давай лунка снегом засыпать, хорошо много засыпать, через три дни смотреть будем. И баня побежали, горяче надо.

 

 

  1. Баня и каменный век

 

Ах, как хорошо с мороза и ветра зайти в тёплое помещение!

Глеб подбросил дров в большую печку предбанника и в маленькую печурку в парилке.

Румяная Кося появилась в дверях со стопкой белья, сняла парку, разулась, медленно стянула свитер и стала нерешительно топтаться у входа в мыльную.

– Гилеб, давай по очедери, как всегда. Сначала ты, потом я.

– Надо говорить: по очереди, малышка. Сегодня – вместе!

Кося зарделась, как в первое утро, опустила голову, тяжело вздохнула:

– Ладно. Смотри, раз совести нет…

Мигом скинула одежду и шмыгнула за дверь.

Помбур подбросил пару полешков в огонь и присел у печки на корточки.

Что за женщина? Вроде пора уже привыкать к супружеской жизни, а она всё такая же пугливая, как и была. Прежде чем лечь, двери проверит, на засов закроет, свет выключит. Может, у неё изъян на теле? Всё скрывается-прикрывается, так и не разглядел, как следует.

Ночью прислонится к нему и спит тихо, как мышка, днём что ни делает – напевает вполголоса, шьёт или вяжет, еду готовит.

А надоест ей рукоделье – пристроится головой у него на коленях и быстро, спокойно засыпает.

Спит недолго, проснётся румяная, потянется, улыбнётся:

– Ни мешала тебе?

– Нет, малышка. Ты лёгонькая, как птичка.

– Как птичка?

– Как птичка.

– Ах, как хорошо! Никто меня птичкой ни называл!

И обнимет за шею, и поцелует, но если он захочет большего, обязательно вывернётся и ускользнёт:

– Подожди до вечером, ни обижайся.

Когда Астахов вошёл в парилку, Кося сидела на верхней полке, прикрыв грудь полотенцем и расплетала косу. Увидела, зажмурилась, глубоко вздохнула.

Он уселся рядом, легонько прикасаясь к ней локтем, взял вторую косу в руки, принялся расплетать.

И вот по плечам женщины потекли ручьи, ручейки и ниточки, и превратились в волнистое чёрное облако.

И вот уже она закрыта волосами до самых колен, и вот уже в ней, такой знакомой и милой, отстранённость, загадка и тайна.

Расстелила полотенце на полке и улеглась на него лицом вниз. Глеб размял ей плечи и спину и, за неимением веника, принялся легонько похлопывать её по плечам, по спине, по ягодицам, икрам и бёдрам, даже пятки не забыл. И так увлёкся, что проделал эти манипуляции, наверное, раз десять.

Кося рассмеялась:

– Гилеб! Ты ни слишком долго попа хлопаешь? Отвалится!

– Не отвалится, я соблюдаю технику безопасности!

Она вдруг повернулась на спину, так что маленькие острые груди уставились парню прямо в лицо, и прикрыла глаза рукой.

– Болявка на спина была — уже нету! Ты шаман, однако!

– Бери выше! Искуснейший из массажистов и главнейший из шаманов!

И легонечко поцеловал крепенькие груди, и рука скользнула по её животу.

– Ни надо! – обхватила за шею. – Ни надо, ни надо сичас! Давай просто мыться, у нас много виремя потом.

И Глеб помог Косе помыться  и помог вымыть в большом «амелиневом» тазу густые чёрные волосы её, а потом сидел и смотрел, как дочь оленевода расчёсывает своё богатство у огня и напевает на своём языке.

И было ему странно, будто произошло волшебство, будто эта пастушка с грубым деревянным гребнем в руке, и голос, и ритмичные движения рук её возникли прямо из крови его, прямо из генов, прямо из каменного века.

 

С час продолжалось это кино. И когда «древняя женщина» собралась опять заплести свою чёрную гриву в косы, Глеб воспротивился:

– Нет, Кося! Сегодня я буду спать на твоих распущенных волосах!

Закутал её в одеяло, поднял на руки и отнёс в балок.

Заснул Глеб, как всегда, первым, но, кажется, только смежил веки, как некто уже теребил его его за плечо, повторяя одно и то же:

– Ставай, паря, ставай, нельзя долго спать: ум заржавет.

Астахов недовольно разлепил глаза.

Кося в ночнушке, подпоясанная верёвочкой, с высоко подколотым узлом волос на голове стояла рядом с лежанкой и, улыбаясь, толкала его в плечо:

– Мы забыли паужнать, Гилеб, вот сичас памирю!

– Так и памирёшь?

– Так и памирю. Ни дразни, ставай!

– М-м-м… Ешь, я потом.

– Зачем же я буду кушать один, раз хозяин есть? Так нельзя: мущина бирёт первый кусок. Если не бирёт – это сильный обида, это грех. Смотри!

И Кося сделала знакомый жест, указав двумя руками к столу.

Деревянное блюдо, полное бело-розовых, завитых рыбных стружек с блестящими прожилками жира на них, возвышалось в центре стола, источало запах свежего огурца и призывало к действию.

– И-эх! – Глеб нагишом выскочил во двор под высокое звёздное небо, умылся-растёрся снегом, бодрый и жаркий вернулся в балок. Кося со смущённой улыбкой протянула ему полотенце и отвернулась; бельё и одежда уже лежали на прибранной постели.

 

– Ух, вкуснотища! – одну за одной брал он двумя пальцами рыбные завитушки, макал в перемешанную с перцем соль и отправлял в рот. – Простецкая еда, но за уши не оттянешь!

– Ни спеши, оставляй место для макса! – хозяйка набросила на плечи тонкую парку из летнего оленьего меха, вышла в тамбур и вернулась с нарезанной пластинками мороженой налимьей печенью на деревянной досочке.

– Макса ешь быстро, пока ни растаял. Миёрзлый вкусней, чем тёплый.

Волосы Коси отливали антрацитовым блеском, берестяной браслет на руке шевелился, как живой, светильник на стене излучал колдовское сияние, как лампа Алладина.

Гул огня в печи, сырая рыба в оловянной чаше, закопчённый чайник, одетая в шкуры женщина с тайной в глазах – нет, не закончился каменный век и никогда не закончится, ибо он часть мужского естества.

Захотелось немедленно обнять виновницу этого яркого чувства неоглядного счастья, ощутить её кожу на своей коже, удостовериться, что это не тень, не кино, не сон, а женщина из плоти и крови.

– Садись, маленькая, рядом. А лучше  на колени садись!

– Нет, так будет неудобно и тибе, и мне.

Села за стол напротив него и тоже взяла завиток рыбной стружки.

– Хочу на тибя смотреть. На твой рука. Хороший рука, большой, сильный, сразу много место обнимаит. Твои ладошка как раз моя спина помищается. Хорошо мне, типло, и серце жарко.

Последние слова Кося сказала шёпотом, зарделась и опустила глаза. И помбур собрался уже ответить шуткой, но вместо этого неожиданно ляпнул:

– Кося, ты плохо говоришь по-русски. Разве в школе не училась?

Она заморгала, уронила рыбную стружку, схватила вилку и стала крутить её в пальцах:

– Училась. Три класс и три месяц…

– Почему так мало?

– Когда отец умиер, начальства вертолёт собирал, кто родня, кто друзья, кто помнит. Я из интернат прибежала с подружкам. Вместе плакали… Потом, когда назад полетел, я пряталась. Так и осталась. И забыла школа понемножка. Читать помню и таблица умножений, а писать… иногда палочком на снега, два-три слово для наших.

– Мои соболезнования, Кося… Ты никогда о себе не рассказываешь. Мама твоя ещё раньше умерла?

– Ещё раньше. Когда я родилась, в первый день…

– А кто воспитывал? Неужели сразу в интернат?

– Нет, что ты! Интернат — это такой дом для школьник из тундра, там плохо жить… Рёбёнок была, Сайнаара кормила, потом у Мичийэ жила, потом у родня жила, как нянька жила, детишкам помогала подымать. В школа по-русски хорошо говорила, теперь нимножко забыла… давай ни будем про тижёлый день, Гилеб, пусть не приходит такой виремя больше…

Подняла руки и вынула деревянную заколку из волос. Густая волна скользнули вниз, закрыв ей лицо и плечи, будто отгораживая от воспоминаний прошлого.

– Да как-то к слову пришлось… Хотел лишь сказать тебе, что часто вместо «е» «и» говоришь и ошибки делаешь в роде и падеже.

– Я вроде мало делаю ошибка, ты же понимаишь мой разговор?

– Понимаю, и очень хорошо, – улыбнулся Глеб, а в роде и падеже… н-ну, как бы тебе сказать…

– А ни надо сказать. Надо слушать. В нашему языку нету родов-падежов, ни сразу поймёшь, как правильно по-русски. Я тибя слушаю, уже лучше говорю, чем сначала, так же? – она обеими руками отвела волосы от лица и глянула на него в упор.

– Так, Кося, так. И ты это… не сердись на меня. Извини. Ляпнул, а теперь совестно, будто обидел тебя.

– Ни… не обидел. Нельзя правда обижаться. Я буду лучше слушать и лучше говорить. – Она встала обошла стол кругом и села к Астахову на колени. Долго смотрела ему в глаза, приникла и прошептала на ухо:

– Видишь, ты какой… Ни.. не боишься «извини» сказать. Не каждый так может. Другой лучше промолчит, чем «прости» скажет. У тебя большой, справедливый серце, и я тебя щас поцелую.

И обняла за шею, стала прижиматься, тереться щекой о щёку, мурлыкать и приговаривать на своём языке, а потом закачалась, запела негромко, взяла его руку в свою и подвела к верёвочке на талии, и когда Глеб распустил узел, шевельнула плечами, сбрасывая парку, встала на цыпочки и сняла рубашку.

Н-ну, и кто там утверждал, что каменный век только в мужских генах отпечатался?

 

 

  1. Рыбалка и собачки

 

Глеб с лопатой на плече вышагивал по периметру застрявшего в болоте снегохода, прикидывая объём предстоящей работы, и мысленно уже не раз сказал «спасибо» вездеходчику Сашке Андрейченко, который в тот несчастливый день добрался-таки до краника радиатора и слил воду.

Подошла Кося, опустила в сугроб кирку и ломик,

храбро заявила:

– Погода неважный: ветер, но терпимо, давай начнём!

– Погода — женщина, Кося, и никогда не бывает плохой или неважной, а бывает только хорошая, очень хорошая и сахарная,  как ты!

– Ой, обманщик-подхалим! Ой, придумает тоже!

Помбур обхватил Косю за талию и закружил вокруг себя, напевая: «У природы нет плохой погоды, каждая погода – благодать!»

– Отпусти, эхэ! Силы потратишь, на работу ни… не хватит: глина очень тивёрдый, тижело долбить.

 

– Глина – тоже женщина и тоже любит окончание «ая». Твёрдая она только от суровых условий существования, а вообще-то мягкая и податливая, как некоторая, не будем на неё пальцем показывать!

– Ты почему такой болтливый-игривый сегодни? Ни… не хочешь работать?

– Не хочу!

– А кочева-а-а-ть? – со слезами в голосе.

– Кочевать будем, а работать… Неужели ты думаешь, что при всей той технике, которая тут скопилась, мы будем ломиком мёрзлоту долбить?

– А как же?..

– Запоминай волшебные слова: дизель, компрессор, отбойный молоток.

 

В тот день Астахов трижды прошёл вкруговую по периметру застрявшей машины, сбил, сорвал отбойным молотком верхний моховой покров тундры и углубился в мёрзлую глину.

К вечеру усилился ветер, заструился, зазмеился гривастый позёмок, заскользили, засновали сивые пряди, зашумела, загудела низовая метель. Чёрную рану траншеи стало заметать.

– Хватит, Гилеб, давай канава закрывать, чтобы потом снег не копать, лишний работа не делать.

Увлёкшийся помбур поднял голову: Кося приволокла из дизельной тяжеленный тракторный полог и разложила его с наветренной стороны вездехода. Вдвоём занесли плотный брезент на крышу машины, перетянули на другую сторону, закрыв оба рва, и придавили края камнями.

– Хорошо начинал, Гилеб! Если бы наши женчина видел, завидовал бы и говорил: какой счастливый этот Кося, правильный у ей мужик, работящей!

– Не хвали коня, захромает!

Вместе собрали инструмент, закатили компрессор в гараж и плотно закрыли двери. Помбур следал вид, что возится с засовом и, когда Кося отвернулась и зашагала прочь, догнал её и поднял на руки.

Смеялась, отбивалась, трепыхалась, а потом обняла за шею и затихла.

Вечером долго сидела у рации, болтала «с подружкам», но Глебу не составило труда догадаться, о чём шла речь.

 

Потянулись однообразные дни:

долбёжка мерзлоты и проверка сетей.

Рыбалка поначалу была для Астахова в радость, а потом стала надоедать из-за того, что добыча оказалась скудной, а лёд с каждым днём нарастал, и каждая проверка требовала всё больше времени и труда.

На озере рыба ловилась только в первые два-три дня, затем снасть приходила пустая. Кося объяснила, что так всегда бывает на кумжевых озёрах, дескать, кумжа, красная рыба, друг с другом говорит и сообщает: «Туда не ходи, там опасно!» Но если поставить сеть буквально в ста метрах от опасного места, рыба опять ловится.

Видя хмурое лицо Глеба, недовольного малой добычей, Кося терпеливо объяснила:

– В кажном озера, в кажном река свой Хозяин есть. Не надо обижаться: сколько дал, столько дал. Надо спасибо говорить: тогда ещё даёт.

Чтобы перехитрить кумжу, снимали обе сети, сушили их дома, затем Кося ловко распутывала колтуны и затянутые места.

Снова долбили лунки в уже толстом льду, снова «бросали» норило и затягивали сети под лёд, через два дня проверяли, снимали с парома длиной в пятьдесят метров штук десять-двенадцать пятнистых озёрных лососей, оставляли ещё на три дня, снимали три-четыре рыбины, когда и одну единственную. Опять вытаскивали сети, сушили и ставили снова.

На реке рыба ловилась стабильно, но крупной «белой» рыбы – сига, муксуна, чира – было мало. Всё больше попадали налим, щука, сорога, цеплялись зубами шальные селёдки да корюшки, дважды запутались молодые, килограммов по семь, таймени.

Кося всегда внимательно осматривала рыбу. Живую отбрасывала в одну строну, «заснувшую», но с красными жабрами — в другую, а блёклую, погибшую, которой было немного, оставляла у лунки.

Глебу так объяснила:

– Всегда смотришь хагыла (жабры): если кровь на ём — значит, живой балык (рыба), можно строганина или сагудай (блюдо из сырой рыбы) делать. Если красный, значит, совсем недавно умиер, ещё можно уха или жарить. Если серый или запах неприятный от него   – пропал балык, нильзя кушать.

Снулую рыбу Кося всегда оставляла возле лунки:

– Пусть бёрё придёт, кушает, привыкнет, нам олешка пригонит. Кырса пусть кушает или ворон. Пусть знаит: где человека живёт, там кушать есть.

Освобождение вездехода двигалось медленно: чем глубже уходила траншея в мерзлоту, тем больше забирала труда.

Но самое мученье началось, когда помбур обнаружил, что днище вездехода плотно, безо зазора лежит на грунте, что катки и гусеницы сплошь залеплены смёрзшейся глиной, как застывшей смолой.

Как шахтёр в тесном забое, стоя на коленях и лёжа на боку, рубил он отбойником вечную мерзлоту, часто вылезал отдохнуть, но,  чтобы не остыть, уже через неколько минут продолжал работу.

Кося всё время была рядом, выбирала лопатой крошку, подбадривала шуткой, стелила ему под колени оленью шкуру и наливала из термоса чай.

Так, в трудах и заботах, прошёл «тёплый» солнечный сентябрь – температура ни разу не опустилась ниже минус пятнадцати, а в начале октября замело-завьюжило-задуло-занедужило,  и работнички с радостью два дня отсиживались в балке.

Все три собаки всегда сопровождали хозяев на рыбалку. Колли ложилась на снег и с любопытством наблюдала за людьми, пёсики приплясывали на тонких ножках рядом с лункой и приветствовали каждую рыбину радостным лаем.

После метели сразу очистилось небо, и «придавило» до минус двадцати пяти. Глеб, привыкший раздалбливать лунки без рукавиц (так удобней охватывать деревянное древко), потерял чувствительность в пальцах и на второй лунке едва не упустил пешню.

И только тогда уяснил для себя, зачем на конце древка пешни болталась небольшая петля. На первый взгляд она только мешала. Чтобы не крутилась под носом, он даже примотал её к древку.

Кося заметила его заминку и прибежала, запыхавшись:

– Второй пешня нет. Если этот упустим, – рыбалка конец. Надевай петля на рука, тогда не потеряишь.

 

Оба пёсика дрожали от холода и приплясывали на тонких палочках-ножках. Услышав волшебное «домой», припустили по свежим следам Глеба вверх, на берег, неловко проваливаясь в овальные ямы от валенок, скуля и тявкая от натуги.

Глеб сейчас не мог и припомнить, кто из его коллег привёз на буровую этих странных собачек ростом чуть выше средней таксы, с гладкой коричневой шёрсткой и полупрозрачными стоячими ушами. Уже дважды смазывал он им обмороженные уши мазью из аптечки и запирал дома, а ведь настоящих морозов ещё не было.

К тому же и сырую рыбу, не в пример Колли, они ели неохотно, от каши с тушёнкой или от мясной косточки не отказывались, но мясо на днях кончилось.

Вечером Кося, накормив собак, не стала выгонять их на улицу в конуру, а постелила им коврик в углу кухни, ощупала лапы, потрогала носы, наклонилась над вольготно развалившейся Колли и повернула её лапу к свету.

– Посмотри, Гилеб!

Глеб, усмехаясь, потрогал, пощупал собачью лапу.

– Видишь, какой крепенький, толстенький подушечка, как резиновый? Думаешь, почему собака не мёрзнет, босиком по снега ходит?

– М-м-м…

– У него на когти кожа крепкий и толстый такой специяльный жир на подушечка. Мороз ему не беда. Конечно, в сильный стужа всёж-ки больно ему, но тогда мало бегает, а лежит колобочкам, погода ждёт.

Теперь Мальчик смотри.

Глеб с интересом просмотрел, прощупал лапки Мальчиков. Кожа под коготочками и пяткой у них тоже была натоптанной и мозолистой, но морщинистой и безо всякой упругой подушечки под ней.

– Мда-а-а…

– Я давно заметила: скачет и скачет. Но думала, весёлый собачка, пускай скачет. А сёдни смотрю — дрожит и пляшет, скулит. Так вот чего! Такой собака совсем нельзя на снег, на мороз, а мы его на рыбалка брал, мучил.

Плохой мы люди, плохой хозяин!

 

Астахову стало совестно, он вспомнил, как ходил с Мальчиками на охоту, как они проваливались в пухляк по самые уши и как, наконец, припустили по лыжне домой, невзирая на окрики.

Он тогда разозлился, решил, что непослушные, своевольные эти пёсики, а им просто было холодно, и побежали они домой, как бы и любой человек сделал.

Утром Мальчики вообще не стали есть, лишь воду вылакали.

Удивлённая Кося потрогала им носы. Носы были горячими.

– Гилеб, собачка заболел!

 

– Как заболели, так и разболеют. Говорят же: заживёт, как на собаке!

– Нет Гилеб, он и раньше немножко кашлял. Надо им таблетка. Есть такой?

Астахов нашел в аптечке аспирин в таблетках:

– Открывай им рот, закинем по одной.

– А не много будет ? Он же маленький собачка. Давай пополам?

Помбур разрезал таблетку и кончиком ножа раздавил кусочки.

Кося собрала порошок в ложку и налила в собачью чашку воды:

– У тебя рука крепкий. Открывай мордам!

Не без сопротивления помбур разжал собачкам рты, Кося сыпанула им на языки лечебную пыль и поднесла воды. Но пёсики отказались лакать, стали трясти головами, выть и скулить, пытаясь стряхнуть горечь с языков. Пришлось дать им воды насильно.

 

Тяжело работалось в этот день на улице в тесном пространстве под днищем вездехода. Несколько раз прерывалась подача сжатого воздуха в рукоять отбойника, заглох дизель, который разгорячённый помбур забыл заправить с утра, Кося махала лопатой как автомат, в небе висела тяжёлая, серая мгла.

Вечером Астахов сам потрогал мордочки тяжело дышавшим собакам. Убедился, что носы всё ещё горячие, покачал головой.

– Давай им ещё лекарства дадим?

Женщина не ответила, издала какой-то странный звук. Астахов поднял голову. Кося сидела на краешке лежанки и раскачивалась, закрыв рот рукой.

– Плачем не поможешь… Щас я ещё… – Глеб опять раздавил ножом таблетку, и эту пыль они вдвоём с Косей с трудом всыпали каждой собачке глубоко в глотку на корень языка. Песики вяло сопротивлялись, но и лекарство, и воду сглотнули и снова опустили головы на лапы.

Утром Кося заметила:

– Сопли у них… Присохши… Едва вытирала…

– Это, наверняка, перед улучшением. Лёгкие очищаются, Как у людей откашливание. К вечеру лучше станет, вот увидишь.

Женщина глянула с тревогой:

– Нет, Гилеб, помирают… Ты хозяин, стреляй их, не мучай лишний час…

– Ну, что ты, Кося! Как у тебя язык поворачивается на такое!

 

Помбур в сердцах выскочил на улицу. Кося, опустив голову, пошла за ним и молча принялась за надоевшую, постылую работу.

В какой-то момент он перестал слышать шорканье лопаты, но не обратил на это внимания: отлучилась женщина по своим делам.

Но, когда уставший выполз из тесной ямы и встал во весь рост, и тогда не увидел Коси, как ни крутил головой во все стороны.

«Что это с ней? Чаи гоняет? Никогда такого… Глянуть.»

Кося появилась неожиданно на речной тропинке, за плечами у неё было ружье, в безвольно опущенной руке болтался пустой мешок. Подойдя вплотную, опустила голову и взялась за дверную ручку.

– Кося, что с тобой?

Женщина глубоко вздохнула:

– Я собачка стрелила, Гилеб…

– Что за шутки Кося!

– Не шутка, правда…

– Да ты что? Как у тебя рука поднялась?

– Чтобы не мучился…

– Какой там мучились! На поправку пошли. Скоро бы и выправились!

– Не выправились… Лапкам дёргали… Отнесла и стрелила…

У Глеба сжались кулаки.

– Кося, ты зачем собак убила?

 

 

  1. Поссорились

 

Она вскинула голову, прямо глядя ему в лицо. Нездоровый глаз её принял правильное положение и Глеб увидел не милую, смешливую Косю, а уверенную в своей правоте пожилую женщину с волевой складкой между бровей.

– Не убила, тока стрелила. Убил твои другана. Давно убил, когда взял напрасный собака на Север.

– Кончай казуистикой заниматься! Ты убила собак, и никто другой!

– Козу чего?

Если бы не серьёзность положения, Глеб рассмеялся бы, но сейчас только сильнее разозлился:

– Ох, и вредная ты баба, Кося! Даже не вредная, а… И слова не найду… Собачек убила, выздоравливающих собачек убила! Да есть ли в сердце в груди? Глаза б мои на тебя не смотрели!

Кося отшатнулась как от удара, закрыла лицо рукой, оступилась и осела в сугроб. Ружьё соскользнуло с плеча и воткнулось дулом в снег.

Глядя на это видавшее виды, замотанное бечёвкой ложе с вытертым лаком, Глеб ясно представил себе как женщина, призвание которой охранять и беречь, вскидывает ружье к плечу и… и почувствовал вдруг такую свирепую злость, что в глазах потемнело.

– Гилеб… – тихо, на одном выдохе, – помоги встать, – и протянула  руку.

Но у Астахова плясали искры перед глазами. Помочь ей встать, — это почувствовать узкую, горячую, тысячу раз целованную ладонь с огонёчками на кончиках пальцев, это значит простить и забыть… – нет!

«Злодейка!»

Он резко зашагал прочь, к надоевшей чёрной ямине в снегу, постоял там, отдуваясь и скрипя зубами, и от всей души пнул железное брюхо компрессора.

Зачем вообще взялся за эту дурацкую работу? Поначалу казалось легко и просто, а обернулось тяжким трудом. Да и надо ли? Есть трактор и снегоход. Цепляй к трактору балок и кочуй, хоть закочуйся!

 

Так нет же! Хочется ж угодить чёрным глазкам, услышать похвалу, показаться умелым и сильным! И вот результат: никогда не посоветуется, не спросит, не объяснит, всегда поставит перед фактом, всё на свой лад сделает и скроит!

Ещё немного – на шею сядет и погонять начнёт, ещё немного – и станет гордый, свободный мужчина робким подкаблучником без права голоса, жалким придатком к женским половым органам.

Для того ли Колобок-Колобок от дедушек, от бабушек ушёл, от девочек-припевочек ушёл, от печати в паспорте ушёл, чтобы попасть на зубок черноглазой хищнице на краю света?

 

В мастерской Глеб без конца перекладывал инструменты с места на место, время от времени подходил к окну и бездумно смотрел в белую, унылую постылую, бескрайнюю, безлесную, безжизненную, безжалостную, промёрзшую на шестьсот метров в глубину северную степь. Начало октября. На Черном море ещё купаются отпускники…

 

Очнулся лишь, услышав звуки ударов молотка по дереву.

Медленно, едва передвигая ноги, побрёл на звук.

Кося сидела перед входной дверью на корточках и прибивала на лежащие рядом лыжи обломки досок крест-накрест. Закончив работу, аккуратно положила молоток на скамеечку у входа и разместила на этих импровизированных санях плотно скатанный спальный мешок из оленьего меха, какие-то баулы-сумки и ружьё.

Придавила груз коленом, увязала.

– Куда собралась?

– К своим пойду. Твой глаза не хочет меня видеть, мой тебя тоже!

– Кося, не дури. Никуда ты не пойдёшь!

– Нет, пойду! – она резко повернулась к нему и выпалила, почти крикнула: – Если будешь меня держать, – ночью убегу!

 

Помбур не стал подливать масла в огонь, промолчал.

Кося накинула лямку на плечо и, резко дёрнув санки, пошла прочь.

Сделав несколько шагов шагов, обернулась и пыхнула, прерывисто дыша:

– Карабин тебе оставила, дикий подойдёт – стреляй. Сети не забывай.

А я через пять-шесть дён у своих буду, по рации скажу.

Глеб не ответил. Пусто и гадко было на душе – хоть волком вой.

– И до свиданя не скажешь, Гилеб?

Стояла бледная, с поджатыми губами, варежку уронила, не подняла.

– До свиданья… – процедил сквозь зубы, – и спасибо…

 

Вернулся в дизельную и опять принялся перекладывать с места на место инструменты.

«Злодейка! Собак убила!»

Долго сдерживал себя, чтобы не выйти и не глянуть ей вслед, наконец, всё же не вытерпел и поднялся на буровую.

Чёткая чёрточка чёрной фигуры медленно опускалась за горизонт.

Ещё миг – и женщина, которую выменял на вермишель, пропала из глаз.

 

Эх! Напиться бы, да нет ни капли!

И вечером, и ночью Астахов шагал по кухне из угла в угол и стакан за стаканом глушил крепкий чай. Перед мысленным взором его всё плясали на задних лапках Мальчики, просили, чтоб их погладили, за уши потрепали, ласковое слово сказали.

Простудились… Никогда и не слышал, что собаки простужаются. Но видел в московском парке женщину с собачкой, на которой была попонка, смешное такое пальтишко с крупными пуговицами на боку.

Он тогда ещё усмехнулся про себя: лучше б замуж вышла да дитя родила, и забот полон рот, и человек растёт.

Зачем люди держат собак, от которых нет толку?

А селекционеры, выводящие такие породы, они в своём уме?

Часто выскакивал на улицу остыть, и невольно искал взглядом санный след с ямками от унтаек между полозьев, невольно закидывал голову вверх, изучая звёздное небо: усилится ли хиус (злой северо-восточный ветер), перейдёт ли позёмок в низовую метель или обойдётся?

Но завести снегоход и поехать следом — это ж надо себя переломить.

 

Наконец, заснул, сидя на стуле, и увидел во сне Косю. В своей оленьей парке стояла она в глубоком снегу, протянув к нему руки:

«Гилеб! Зачем ты меня оставил?»

И он протянул ей руки навстречу, опрокинул недопитый стакан и проснулся.

И пролитой жидкости ужаснулся.

И всплыли в памяти древние строки:

«… Жизнь человеческая – как пролитая вода, которую нельзя собрать…»

 

Ни термоса, ни примуса у неё, а снег не утоляет жажды. И костёр не разведёшь: в тундре нет дров.

Ты — в тёплом балке. Она в «куропаткином чуме».

Может, и неправа эта женщина, застрелившая собак, но разве ты прав, отпустив её в морозную ночь без возможности обогреться?

Собаки умерли сразу, а ей предстоит мучительная смерть от холода.

Выскочил на улицу и растер лицо снегом.

 

Светало. Хиус, не набрав силы, стихал.

Но следы успел замести почти напрочь.

Глеб подхватил со снега оброненную Косей варежку, ударил её об колено, стряхнул снег, прижал к лицу, постоял так и решительно зашагал в дизельную, на ходу запихивая рукавицу за пазуху.

 

«Буран» ровно катил на юг. Вскоре стало так светло, что помбур выключил фару. В распадке лыжня совершенно пропала, наугад выехал на увал, следа не нашёл, но решил, что надо ехать на рассвет: солнце в это время года появляется ближе к югу.

Кося не могла уйти дальше десяти-двенадцати километров, в любом случае увидит её. Даже если обессилела, неужели не забралась в спальник, не закопалась в снег?

 

Или решила «назло кондуктору» замёрзнуть? С неё станется.

В глубокой лощине «Буран» стал вдруг зарываться, утопать в снегу, и Глеб с удивлением обнаружил, что попал в заросли ивы и, если сейчас не отвернёт, застрянет в этом невесть откуда взявшемся лесу.

Но на 75-той параллели не могут расти деревья. Что за наваждение такое!

Разворачиваясь, всё-таки увяз в толстых, уродливо изогнутых двухметровых кустах. Пришлось обтаптывать и раскачивать снегоход, валить его на бок и выбивать-выскребать монтировкой плотные массы спрессованного снега, набившиеся в гусеницы между катками.

Когда после долгих трудов удалось выехать на бугор, сразу заметил в этом же распадке струящийся над кустами воздух, какой образуется весной над разогретыми валунами. Пригляделся: дым! И забилось, запрыгало сердце.

 

 

  1. Опять вместе

 

Подъехав, не стал лезть в пухляк,

а заглушил двигатель загодя.

На утоптанной площадке под большими кустами чуть дымились остатки костра.

Цепочки следов уходили в заросли.

На горке углей скучал «чайник»:

жестяная банка из-под тушёнки с дужкой из проволоки.

В снегу прутик с кусочком юколы на нём, на кучке хвороста –  вышитая бисером варежка.

Глеб поднял её, помял, в ладонях, согревая, и тоже положил за пазуху.

Из снежной пещерки неподалёку виднелся капюшон спального мешка.

«Неужели опоздал?..»

Медленно, боясь увидеть непоправимое, подошёл. Потрогал пальцами ямки следов от унтаек, убедился, что крепкой корочки ещё нет, а по краю капюшона наросла тонкая кайма инея от дыхания.

«Спит. Слава тебе, Господи!»

Так же тихо попятился к кострищу, пододвинул обгорелые палочки ближе к центру и подул. Огонь легко вспыхнул, дровинки загорелись, Глеб набил банку снегом, утвердил её на углях и присел на корточки у огня.

«Та-ак… Костёр не потух, в жестянке вода не замёрзла, следы не взялись корочкой… Кучу углей нажгла, небось всю ночь по кустам лазила, сушняк собирала, пока ты в балке чаи гонял. Будить?»

Неожидано резко забулькала, забила ключом вода в чайничке. Помбрур отодвинул его прутиком с углей в остывающий пепел и тут заметил краем глаза  движение в снежной пещерке.

– Здравствуй, Кося! Как тебе спалось в куропаткином чуме?

Она не ответила, выпростала руки из глубины спальника, зажмурилась:

– Гилеб? Иди скорей!

Он упал перед пещеркой на колени, лёг на снег и ткнулся губами в смуглую шею.

Холодными пальцами ерошила она ему волосы на затылке, потом оттянула вниз воротник его свитера и зарылась в него лицом.

– Прости меня, Кося, прости, дурня, прости…

– Это ты меня прости, Гилеб, это ты… Это ты?

– Собственной персоной и в натуральную величину!

– Ах, какой счастье! Просто ужас какой счастье!..

– Вставай, соня, домой пора.

– Уже костёр? Ай, молодца! А я всю ночь по кустам сушняк искала, костёр держала. Вот тока заснула. И снится вертолётка гудит. А это ты!

Выбралась из спальника. Ресницы и брови её заиндевели и казались нарисованными белой краской. Тяжёлые косы оставили две дорожки в снегу и, пересыпанные снегом, засверкали под встающим солнцем горячими рыжими искрами. Глеб залюбовался: чистое небо, чистый воздух, чистый горизонт; чёрные тени веток на розовых сугробах и маленькая, ладная, милая сердцу женщина в оленьей парке, подпоясанная узорчатым кожаным поясом.

Сказка!

– Ычча![20] – зябко передёрнула плечами. – Не смотри на растрёпа… Щас приберусь.

– Дома приберёшься, поехали! – подошёл к ней и отдал рукавицы.

Быстро надела их, похлопала руками, рассмеялась:

– Думала, потеряла один… Ах, Гилеб, какой мне всегда радость от тебя!

– Иди сюда! – он растегнул полушубок, раскрыл его наподобие крыльев, и когда Кося пала ему на грудь, закутал её и крепко прижал к себе.

– Ну, прям ледышка. Согревайся и поехали быстрей!

– Погоди, ресница не обтаял, – она опять оттянула воротник свитера и прижалась лицом к его горячей крепкой шее. Несколько холодных капелек, покатились ему за ворот рубашки.

– Поехали, дома обтают!

– Нельзя так сразу, Гилеб! Надо чай пить, разговор говорить, Хозяин спасибо говорить, Уот Эхэ спасибо говорить, обоим подарка дарить, чтоб не обиделся, тогда другой раз Хозяин ещё мягкий снег даст, тогда Уот Эхэ ещё дрова даст –  живой будешь. И ты это… не смотри, я щас приду.

Помбур отвернулся, добавил снега в «чайник», подцепил палочкой за дужку, поставил на угли.

Кося подошла с двумя кружками в руке и щепотью мёрзлых ивовых почек на ладони, шутливо толкнула его плечом, он дёрнул её за косу.

Сыпанула почки в «чайник», закрыла его невесть откуда взявшимся деревянным кружком и встала напротив мужчины у костра.

– А ты похудел как!

– А ты две кружки взяла. Разве знала?

– Нет. Просто так взяла. Переливать. Быстрей стынет, – но смотрела в сторону и слегка прикусывала нижнюю губку.

– Просто чудо, что ты дрова нашла. Этот лес – диво-дивное. Никогда и не слыхал про лес на этих широтах.

– Совсем не лес. Просто ива-кусты. Но высокий: полтора маха и толстый, как мужской рука. Таких места совсем мало здесь. Может, три-четыре всего. В глубокий лощина по ручей. Зимой снега задувает-закрывает, под снега тепло ему и живёт. Это наш тайный место и большой радость: сушняк собираем, печка топим. Сильно бережём, никому не говорим, и ты молчи, ладно? – Кося пританцовывала у костра и постукивала ногой об ногу, и это опять напомнило Глебу пляшущих от холода собачек на льду.

– Молчи не молчи, географы-картографы давно все «тайные места» на карту нанесли!

– Да, были здесь такой люди. И тоже говорили: волшебный лес. Я крепко слушала, редкий слово запомнила.

– Ну-ка, ну-ка!

– Лериктовый лес, вот как!

– Наверное, реликтовый, Кося?

– Да, так… А что это – постеснялась спросить учёный человека.

– Это значит — очень старые, древние формы растительности, пережившие сартанское оледенение, последний в этих местах ледниковый период.

– Вот-вот, дяденька тоже непонятный слова говорил. Давай чай пить!

Глеб надел рукавицы и взял горячую кружку с настоем ивовых почек. Сделал глоток горьковатой жидкости, прокатил по языку, просмаковал.

Не чай. Но пить можно.

– Вкусно? – она всё так же переминалась с ноги на ногу.

– Оригинальный напиток! – отставил в сторону кружку и подошёл.

– Ну-ка, дай лапку сюда! Пляшешь и пляшешь: прихватило ноги?

– Не-а…

Он стал на колени и осторожно снял с её правой ноги сапожок-бокарик из оленьего камуса. Узкая ступня в «магазинном» носке была холодна как лёд. Глеб промял её в руке, потёр, согрел, так же и вторую.

– Эх, Кося, Кося!.. Есть ведь чижи[21], а ты в домашних носочках…

– Злая была. Спешила. Забыла…

– Так! Заканчиваем ублажать Хозяина и его другана Уот Эхэ. Скорее домой!

– Ладно. Уже можно. Я сичас, – вынула серёжку из левого ушка, прошептала что-то и бросила её в кусты, сняла с прутика кусочек юколы, разделил его на две части и бросила в догорающий костёр.

– И ты что-нибудь положи для Хозяин!

– Что же положить? У меня и нет ничего в карманах.

– Патрон положи. Это дорогой подарка. Хозяин любит дорогой.

С кривой миной на лице помбур бросил в снег патрон.

– А не надо, не надо жалеть, Гилеб! Может, это промах-патрон, может, пуля мимо ходит, а верный патрон тебе остался!

– Н-ну, может, и так… «А может, и не так!» – шепнул мысленно помбур, но не стал тратить время на разговоры. Резко дёрнул спальный мешок, чтобы вытащить его из снега, и услышал треск.

Примёрз?

Раскидал ногами снег и увидел, что меховой мешок «голый». Никакой подстилки из оленьей шкуры, никакого защитного чехла из парусины на нём не было…

Встал на колени и осторожно освободил спальник от образовавшейся под ним ледяной корки. Вдвоём уложили и увязали вещи на лыжах-санках и прицепили их к снегоходу.

– Умеешь на «Буране»?

– Да.

– Садись за руль, от мотора тепло, согреешься.

– Нет. Когда мущина рядом, нельзя женчина рулить. Говорим: замуж. Так и надо жить. Я за муж, за твой спина сяду, там жарчее, чем мотор.

Астахов только головой покачал.

«Ну  разве не вредина? Опять по своему наладила!»

Однако в дороге, чувствуя приятную тяжесть приникшей к нему женщины, совершенно успокоился и подъехал к дому в самом хорошем настроении.

 

 

  1. В роли доктора

 

Запыхтела-забормотала соляровая печка-капельница, застучал крышкой крохотный, на два стакана, чайничек, и Кося, сунув ноги в большие мужские валенки, уселась пить чай, а Глеб побежал топить баню.

Но, вернувшись в балок, увидел, что Кося спит. Тронул за плечо:

– Косенька! Погоди, там щас баня будет!

Но пастушка ни звука не издала, ни головы не повернула.

Глеб осторожно раздел её, закутал и лёг рядом, а проснулся рано: Кося кашляла.

Тихонько положил руку ей на лоб. Прикоснулся к щеке губами.

– Кося, у тебя жар!

– Наверно. Морозит. Не греюсь.

– Так всегда бывает, когда температура поднимается. Щас дам тебе аспирину.

– Как собакам давал?

– Да.

– Не буду собачьи таблетки!

– Это не собачьи, а людские. Но всем помогают, жар снимают.

– Не буду! Там в маленький берестовый ящик травка всякая. И баночка с охта-варенье. Это сильный ягода, якутский виноград. Любой простуда лечит. Вместе с бабушка Мичийэ прошлый осень собирали.

 

Пока кипятилась вода и настаивались травы, Глеб положил Косе под спину подушки, устроив её полулёжа. В кухонном шкафчике отыскал пачку горчичного порошка, сказал мысленно спасибо Марь-Сергеевне, насыпал Косе в носки горчицы и надел валенки. Один за другим травил анекдоты про Петьку, Анку и Василь-Иваныча, между делом растворил всё-таки таблетку аспирина в воде и протянул Косе:

– Выпей, Косенька! Петька так Анку вылечил, и Василь-Иваныча, и Фурманова. И выздоровели, и до сих пор живут людям на радость!

– Ох, и вредный ты парень, Гилеб! Всёж-ки на свой лад повернул! Но за «Косеньку» выпью. Меня так никто не называл. Хорошее имя, ласковая, не жалко, что заболела.

Протянула ему пустой стакан, неловко сползла с лежанки, прерывисто дыша, сообщила:

– Не смотри на меня, по своим делам пойду.

– Да чего стесняться-то? Вот же ведро… Ведь это дело житейское.

– Всё равно не смотри, не надо.

Ну, что тут скажешь? Помбур улыбнулся, прошёл на кухоньку, стал резать рыбу на завтрак.

Стукнула дверь в туалет, за ней вторая, так повариха настояла, чтобы две двери. Затем опять два стука и шаркающие шаги.

Глеб быстро подошёл, поддержал Косю за руку, помог ей устроиться на лежанке.

– Боже, как хорошо, на улка не надо! Сто раз спасибо твоей Марь-Сергевне! Абизательно помолюсь за здоровие детей и всех люди кругом её.

Выпив травяного настоя, Кося попросила ещё. Глеб налил и подал ей кружку. Она задержала его руку в своей. Пальчики пылали.

 

– Кося, у тебя жар не проходит.

– Проходит. Это от кружка рука горячий. Ты не серчай, Гилеб, ладно? Я быстро поздоровлю, я крепкая. И ягода охта помогает.

Астахов наклонился к ней и прикоснулся ко лбу губами. Кожа была влажная, солоноватая, волосы липкими, на виске поднималась и опадала синяя жилка.

– Кося! Сейчас тебе баню сделаю, вымою, выполоскаю и выкручу!

– Не надо никакой баня! Тока больше заболею!

Глеб подмигнул озорно и шагнул за порог.

Вернулся с большой дрелью и стал сверлить дырку в полу возле двери. Сверло было таким длинным и толстым, что от одного вида его становилось страшно.

Вскоре из отверстия хлынул холодный воздух.

Кося смотрела во все глаза, даже кашлять стала меньше. Парень ловко вставил в дырку чопик и смотал кабель дрели в кружок.

Принёс резиновую лодку. Увязанную, упакованную, замёрзшую до скрипа.

В тепле резина быстро отошла, помбур разложил лодку на полу и подключил к чёрной пимпочке на её боку моторчик. Лодка стала на глазах расширяться-надуваться, и Кося рассмеялась:

– Ой, как здорово! А мы ногам надуваем. Лодка крякает, как уточка.

– Никаких рукам-ногам! У нас техника. Привыкай.

– А зачем?

– Не догадалась?

– Не-а!..

– Тогда смотри вторую серию!

Отсоединил моторчик и опять исчез за дверью. Вернулся с двумя ведрами горячей воды и вылил их в лодку. Принёс ещё два ведра и поставил рядом. На лавку положил кусок снега.

– Вылезай из постели, тётя Баня в гости пришла!

– Не хочу-у-у, бою-у-усь!..

– Кося! Больное надо смыть. Горячей водой тебя вымою, горячего питья тебе дам, и горячий, как есть, рядом лягу. И Дядька Бронхит на край света убегит!

И Астахов вымыл и ополоснул Косю, но выкручивать её не стал. Решил, что и так сойдёт.

Уложил её в постель и укрыл плотно. Вымылся сам, вынул чопик в полу и приподнял наполненную водой лодку. Мыльная вода заворчала и пропала в дырке. И все дела!

 

 

  1. Кюнней и Кося

 

– А теперь, Кося, расскажи про себя. Что помнишь, всё-всё.

Она повернулась и легла ему на грудь, обхватила руками за шею, прошептала:

– Ах, Гилеб, ведь ты знаешь уже. Очень простенький была моя жизнь. Детишкам носы вытирала, стирала, готовила, убирала, немножко школа-интернат ходила, и опять тундра. Всё.

– А замужество? Меня насторожило, что и ты, и Сайнаара нажимали на «не бей». Разве бил тебя муж?

Кося тяжело вздохнула:

– Хороший был мужик. Всё к себе, всё к себе, всё домой носил. И такие красивые фигурка из кости резал, а вот выпьёт – я к бабушке бегу…

– Правда, что ли, утонул?

– Правда. Такой горький смертушка на тонкий лёд. Врагу не надо…

Гордой был, всё первый хотел. Первый дикого добудет, всем даёт. Первый сети ставит под тонкий лёда, муксуна успеет взять – всем даёт. На лыжах ставит, лёда гнётся, смотришь, руки ломаешь, как серце болит!..

А в тот день пошёл без лыжев. Крепкий лёд, говорил, я быстро. И провалился… Уйбаан, Сайнаара муж, с длинным доскам на помощь побежал, тоже под лёд пошёл. Оба-два. Были и нету! Такой тижолый день… После мороза доставали их. Как живой лежат, только седой оба… Все плакали, жалковали. Сайнаара чёрный стала, как ива кора. Ничего не кушает. Бабушка Мичийе её ложечкам кормит. Не могу…

Кося закашлялась, сильно закашлялась злым сухим кашлем, вскочила с постели, прошла в угол кухни и наклонилась над ящиком с золой.

– Не смотри, Гилеб, нехорошо.

– Не смотрю, Кося, я по-новой чай делаю. Юколу уже нарезал. Давай ужинать.

– Не буду, не серчай, тока пить.

 

Всё ночь Кося бухикала, без конца вставала, пила свои травки с вареньем из чудо-ягоды и заснула под утро, но и во сне кашляла.

Лишь на четвёртый день спала температура и стала отходить мокрота.

Кося повеселела и занялась своим рукодельем.

А Глеб за эти дни выбил-таки последние комки глины из-под днища вездехода. Завести тягач не удалось, но он вытянул его из ямины бульдозером, подтащил к стене гаража и долго стоял рядом, не веря своим глазам.

«Терпение и труд всё перетрут! Кто это сказал? Наверняка, Кося сказала.

Спасибо тебе, Кося! Мне бы и в голову не пришло выдалбливать утонувший в грязи тягач!»

 

Вечером, за ухой, глядя на повеселевшую хозяйку, вдруг спросил:

– Кося, как тебя зовут?

Она радостно вскинула глаза:

– Кюнней…

– Что это значит?

– Кюн — так на сонце говорим.

– Значит, Солнечная?

– Можно. Мичийэ говорит, маленькая улыбалась сладко. И назвали Кюнней.

– Эх, какой я осёл, что не спросил тебя в первый день!.. Но теперь — только так. А на материке, – пойдём к врачу и глазик тебе исправим!

– Разве можно такой?

– Ещё как можно. Это не сложная операция. Глазные мышцы с одной стороны растянуты, а сам глазик здоровый. Я двух знал таких парней. После операции – нормально стоит глаз и нормальное зрение!

 

Астахов обнаружил вдруг в себе странную тягу к неумеренному балагурству и рифмовке слов. Из рифмовок, впрочем, ничего кроме двух-трёх строчек не получалось, зато вспомнились всё выученные в школьные годы стихи и даже те, которые запомнились случайно, просто потому что хорошие стихи запоминаются сами.

Появилось вдруг необычное желание всё время смотреть на Кюнней или хотя бы знать, что вот она, рядом, в поле зрения. Нравилось наблюдать, как взлетают её ресницы, когда набирает на иголку разноцветные бусинки бисера, как, нахмурив брови, проталкивает тонкими пальцами иголку в шитьё, как оглядывает потом свою работу и улыбается про себя.

Обнаружил вдруг, что тоскует без неё. Что несколько часов, потраченные на заправку, проверку и обслуживание дизелей, воспринимаются им как скука смертная, а полдня за проверкой сетей — как наказание.

Этой ночью, как только Кюней повернулась к нему спиной, отходя ко сну, Глеб тихонько-легонько притянул её к себе и зашептал на ухо:

 

Поезда плывут в Константинополь,

Корабли уходят на Москву,

От людского шума и от скопа ль

Я всегда испытывал тоску.

 

Захлопал в полумраке глазами, сообразив, что перепутал строчки, но, тем не менее, продолжил:

 

Никогда я не был на Босфоре,

Ты меня не спрашивай о нем.

Я в твоих глазах увидел море,

Полыхающее голубым огнем.

 

Не ходил в Багдад я караваном,

Не возил я шёлк туда и хну.

Наклонись своим красивым станом,

На коленях дай мне отдохнуть.

 

– Ай, Гилеб, как хорошо! – Кюнней повернулась и приподнялась на локте, при слабом свете аккумуляторной лампочки глаза её стали большими и таинственными.

– А ещё знаешь?

– Знаю.

И помбур продолжил литературный вечер самыми разными стихами. Соединял отрывки из Баратынского с фрагментами из Лермонтова и Некрасова, Гарсию Лорка с Кольцовым и Есениным, и вспомнил давно забытый монолог Чацкого из «Горе от ума».

Во взгляде Кюнней было столько удивления, восхищения и радости, что воодушевлённый помбур растянул своё выступление на добрых полчаса, а закончил Пушкиным:

 

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит — оттого,

Что не любить оно не может.

 

В ту ночь Кюнней была особенно нежна с Глебом. Наигравшись-натешившись, молодые почувствовали зверский голод и второй раз поужинали чем Бог послал (а Бог послал строганину с лепёшкой и горя-а-чим чаем).

Рано утром Кюнней, выскочившая во двор осмотреться, вернулась и нетерпеливо тронула его за плечо:

– Вставай, Гилеб, кыл барда![22]

 

 

  1. Земли девической упругие холмы

 

– Что за кылабурда такая? – промычал помбур, кутаясь в одеяло.

Но Кюнней не отставала:

– Гилеб, дикий пошёл! Бушь спать, бум голодать!

Астахов медленно сел на лежанке и стал нащупывать ногами тапки-опорки из старых валенок.

Кюнней между тем хлопнула печной заслонкой, открыв её во всю ширь и радостно вскрикнула:

– Ой, как хорошо! Огонь потухла, сичас угольки потушу.

И стала плескать в печку водой из кружки.

– Солнечка, ты чё делаешь? Наоборот, раздуть надо угольки, спички экономить!

– Если олешка почует дыма — все убегит! Никакой охота не будет.

На улице она приставила лестницу к стене кухни, и они вдвоём поднялись на крышу.

– Смотри! – сделала широкий радостный жест.

 

Глеб глянул и невольно задержал дыхание: по всему срезу горизонта, как гречка из рваного мешка, сыпались и сыпались в снег чёрные крупинки, превращались в ручейки и речки, растекались по лощинам, поднимались на гребни увалов и кучковались на сопках.

– Гон начался, Гилеб. По горушкам быки ходят, жёнка себе собирает, по низу молодёжь ходит, ива обкусывает, на самый вершина старый важенка ходит, волка смотрит, чтоб несчастья не была.

– Это всегда так? – Глеб не мог скрыть своего восхищения увиденным.

– Всегда. Осень – на юг, весна – на север. Старый люди говорит, так тысяч лет и больше олешка ходит. За олешкам – волк, за волкам – ворон, всегда так было.

– Чудо просто… Но как подойти к ним на выстрел?

– По морщинка-низинка прячься, где бегом, где ползком, где ставай. Ветер вот так бери, – приставила ладонь к ладони под прямым углом, – халат надевай, тогда близко пойдёшь. Точно стреляй, зима длинный, всё скушает.

– Точно стреляй!.. Я с карабина и не пробовал ни разу.

– Это как с ружья, так же. Сичас пустой патрон ставляй, немножко щёлкай, крючок пробуй: тугой ли мяхкий, чтобы промах не был. Это абизательно.

«Бураном» дале-о-ко круга делай. Километр за два-три оставляй машина, пешком ходи. Видишь горушка-пупок над лайда[23]?

– Вижу. Ещё летом приметил с вышки, там ручей сопку огибает, один склон подрезал — в бинокль стену глиняную видно.

– Не глиняный стенка, из мелкий камешкам она, чуть толканёшь – сыпется.

Вот туда близко ходи, двести шагов, лучше сто. Там в снега лежи, смотри.

Когда табунок испуганный от меня прибежит, первый пуля стенка пускай.

– Зачем же патрон зря тратить? Да и грохот от выстрела — махом разбегутся олешки!

– Олешка сильный бабах не боится: привычный он. Когда лёда от мороз трескается, громче винтовка бабахает. Олешка запах боится, вот чего!

– Ну, ладно, допустим стрельну в стенку, что дальше?

– Двойной эхо будет, сильный, непонятный эхо будет! От выстрел гром, от пуля удар, и пошёл-пошёл сыпаться камушка!

– Всё равно не понимаю!

– И олешка не понимает! – улыбнулась Кюнней. – Сразу на горка выбегает — смотреть-нюхать, опасно ли нет? Тогда кучкам стоит, все сторона смотрит. Так думает: раз камушка сыпется, наверное, волка рядом? Но волка нету, ни запах его. Куда бежать?

Тогда стреляй кучкам. Если быстро стреляешь, пять раз успеешь.

– Надо же, какие хитрости!

– Не хитрости, просто плирода смотрим.

– А ты со мной поедешь?

– Нет. Я ружьё беру.

– Получается, что ты и рыбачка, и охотница!

– Нет, не охотница. Просто мужу помогала, шум делала, пугала. А сейчас в долинка буду, – махнула рукой в сторону ручья. – Там простынка накидаю, сижу. Первая стреляю, ты слушай. Испуганный олешка АБИЗАТЕЛЬНО по свой следам НАЗАД побежит. Тогда ты в каменный стенка стреляй. Вот такой охота план. Если будем его держать, вечером свежина на столе!

– Всё ясно, Солнечка, пошёл я «Буран» готовить.

И Глеб повернулся, собираясь спуститься по лестнице.

– Подожди! – она легонько придержала его за рукав. – Посмотри! – широким жестом повела рукой вокруг себя, указывая на горизонт:

– Это родина мой. Люблю его. И ты полюби.

Астахов поднял к лицу бинокль. Передовые оленьи отряды были уже километрах в четырёх-пяти и неспешно двигались на юг по холмистой заснеженной местности. Крупные быки с большими ветвистыми рогами сразу привлекали внимание: они на ходу устраивали поединки с соперниками, остальные обходили драчунов или мирно паслись рядом.

Из-за горизонта и складок местности подходили всё новые табуны, казалось, конца-краю им не будет. Казалось, пришло время тундре рожать. Казалось, среди холмов и долин есть невидимы поры, сквозь которые выбегают на свет олени. Как много тысяч лет. Как всегда. Год за годом. Зимой — в тайгу. Летом — в тундру. Такой вот круговорот оленей в природе.

 

И так устроено, что не выходим мы

Из заколдованного круга.

Земли девической упругие холмы

Лежат спеленутые туго.

 

– Что говоришь?

– Да так.. Мандельштама вспомнил.

– Ты последний время весь на стихи пошёл! Кто такой?

– Был такой поэт… Есть, вернее. Подумалось, что он это видел и про тундру написал.

– А где жил?

– В Москве жил, в других местах жил. При Сталине умер. В тюрьме…

– Как Сталин — так тюрьма, так смерть… В городах не бывает олешка. Только в тундра бывает. Значит, не про нас писал.

– Наверно. А всё кажется, про сегодняшний день.

– Гилеб! Стихи – это хорошо, но кушать тоже надо. Давай сначала припас делать, потом стиха споминать! Только большой быка не стреляй. Гонный он, запах такой – нельзя есть мясо.

 

Помбур надел маскхалат, завёл снегоход и, пока прогревался двигатель, пощёлкал затвором, прочувствовал на пальце спусковой крючок карабина, запоминая усилие нажима.

Оставив «Буран» километра за полтора от указанного Кюнней места в складке местности, пошёл вверх по склону. С вершины увала горка как на ладони. Пригнулся и двинулся к ней короткими перебежками, прячась за валунами и замирая на минуту-другую, когда сторожевая важенка на горке переставала пастись и поднимала голову.

Шагов за триста бросился в снег и пополз, держа карабин дулом кверху, чтобы снег не попал.

Часть огромного оленьего стада двигались по ложу долины и натекала волнами с промежутком минут в десять-пятнадцать. Несколько табунков прошли по ближней строне ручья буквально в ста метрах. Но Астахов удержался от выстрела и, чтобы успокоить бешеное сердце, глотал снег.

Наконец, услышал два далёких гулких удара.

«Солнечка!» И подобрался, насторожился.

Густая толпа испуганных животных появилась неожиданно. Олени плотным табуном бежали вверх по течению ручья, по своим следам.

Астахов пропустил головной табунок и вытрелил над центром «толпы», целя в светлое пятно на склоне.

Камни так и покатились маленькой чёрной лавиной.

Рогали, как по команде, выбежали на высокий берег и остановились, принюхиваясь. Тела их чётко выделялись на фоне неба. Передовая важенка вскинула голову, заметив движение в снегу.

Астахов, положивший на мушку небольшого бычка, выстрелил. Олешек рухнул, важенка подпрыгнула и бросилась вниз по склону.

Остальные «дикари» – за ней.

Выпустил ещё три пули по бегущим животным и пошёл смотреть результат.

Бычок был мёртв. Глеб прошёл немного по следам стада, не заметил крови на снегу и решил, что трижды промахнулся. Говорила Кюнней, не стрелять по бегущим, так нет, не сдержался. Досадуя на себя, пошёл за «Бураном».

 

Перевалив за гребень увала, остановился и присвистнул сквозь зубы: детский сад!

Метрах в трёхстах, возле «Бурана», собралось целое стадо, голов до тридцати.

Все — молодёжь с небольшими рожками.

Осмотривали, обнюхивали машину, некоторые тёрлись о нарты головой или боком.

Охотник распластался на снегу, выбрал барашка покрупнее и сделал два выстрела: один в намеченную цель, второй – по бегущей толпе. Подойдя, поднял и прикрутил к саням убитого справного двухлетку. Завёл снегоход и проехал немного по следам. И точно: в сотне метров, зарышись в снег, лежал второй олешек.

 

Когда подъехал, Кюнней, «испугавшая» двух оленей, успела уже разделать одного. Красная туша дымилась на лёгком морозе, запах крови и парного мяса стоял в воздухе.

– Сами прибежали, – заявила, как бы оправдываясь, – шуметь же надо, и стрелила… У тебя аж три? Молодца! – уол охото[24]! – всех привёз?

– Да вроде всех…

– На охоте «вроде» не надо, а надо точно знать. Следа смотрел?

– Смотрел, крови нет.

– Точно нет?

– Да вроде точно…

– Так вроде или точно?

Глеб промолчал, лишь вздохнул шумно и насупился.

Кюнней хотела что-то сказать, но глянула в его недовольное лицо и осеклась.

Залилась краской, отошла в сторонку, вымыла-вытерла снегом кровь с рук, подошла к нему, взяла его обеими руками за пояс и встряхнула.

– Гилеб! Пожалста! Не обижайся! Ты большой и сильный, а судьба твой сегодняшний — маленький женчина слушать. Как школьник будто. И страдаешь, и сердце болит. А раз твой сердце — и мой болит.

Гилеб! Это мелочь. Ведь ты – первый раз. Не стыдно мужчина женщина слушать, ведь это новый для тебя дело. Так?

Глеб неохотно кивнул. Раздражение не отпускало его.

– Сейчас поеду твой следа посмотрю. Вдруг подранка есть, погибает зря. Это грех. Я быстро, а ты пока вот так делай.

И показала Астахову, как снимать камус и делать надрезы на туше, чтобы снять шкуру. Дернула рукоять стартёра и прыгнула в сиденье.

Полчаса не прошло, как вернулась с привязанной на сани оленьей тушей.

– Этот за горка лежал, от первый патроны твои!

Тепло стало у Глеба на сердце, обнял её и поцеловал в холодную щёчку.

 

Кюнней снимала шкуры с добытых оленей, ловко действуя крепким маленьким кулачком. Три туши оставила в шкурах, только внутренности удалила.

– Почему в шкурах оставила, Солнечка?

– А чтоб мясо не вымораживался. Помнишь, как рыбка вода макали, чтоб на ём корочка лёда получался?

– Помню.

Так кожа — тот же плёнка ледяной. Не вымерзает туша. Крепкий,  вкусный остаётся до весна. Если мясо надо — пилой пилишь. Шкурка, как с берёза кора, легко и быстро снимаешь. И всё!

Хозяйка собрала загодя отложенные на снег субпродукты: язычки, печёнки, сердца и почки, комки застывшей на морозе крови, рулоны белого внутреннего жира и пластины розового жира со спин животных.

Двигалась Кюнней всё медленней, шагала всё тише, дважды обмыла и со скрипом протёрла руки снегом, уложила шкуры одна на другую, уселась на них, погрузила руки в густой и мягкий олений мех.

– Гилеб, смотри какой гладкий да ласковый, и пахнет как…

Помбур обронил нож и неуклюже опустился на колени рядом с Кюнней, тоже запустил обе руки в мех, вдохнул запах крови дикого зверя, и вдруг забилось, запрыгало сердце и участилось дыхание.

Вскинул глаза на женщину. Опираясь на заведённые за спину руки, она откинулась всем телом назад и подняла лицо к солнцу. Парка на груди расстегнулась, щёки пылали, обрамлённые густыми ресницами веки поднимались и опускались будто крылья бабочки, губы налились полнотой.

– Как шёлковая шёрстка олешкина… Руку отнимать не хочется, – сказал прерывистым шёпотом.

– И не надо отнимать. Обнимай…

Скинула парку, встала и медленно разделась.

Завела его левую руку себе за спину, на поясницу.

Пальцы своей левой руки вплела в испачканные кровью пальцы его правой.

Крепко вплела-втиснула. До боли, до хруста.

С глубоким вздохом потянула его к себе.

– Солнечка, ты простудишься…

– А ты согрей меня, укрой меня, закрой… – и носком босой ноги откинула нож в снег.

Земли девической упругие холмы лежат спеленутые туго…

 

 

  1. Немножко о прошлом

 

Вечером, когда всё добытое мясо было перевезено на склад, а Кюнней закрыла шкурами рыбацкие лунки на льду, чтобы меньше нарастал лёд, Астахов вознамерился завести малый дизель, «двадцатку», но хозяйка остановила его:

– Давай будем только кухня тепло держать, а свет лампой, чтоб не шум и не дым. Кумулятор же полный, так?

– Так. Думаешь, ещё пойдёт дикий? Думаешь, не хватит нам шесть штук на зиму?

– Ещё он будет ходить дни стока-то. Этих нам никак до май месяц не хватит. Только для к олли штук три-четыре уйдёт. Я думаю Байя Байанай[25] ещё семь-восемь даст, и даже десять. После Новый года сонце будет, гости приезжать будет, угощать надо: такой обычай.

Ужинали варёными язычками с грудинкой и пили вкуснейший, ароматный шулюм.

Астахов проснулся утром, отдохнувшим и свежим, от лёгких домашних стуков и шорохов: Кюнней готовила завтрак.

– Мозгачить будешь? – и поставила перед ним на стол деревянное корытце с розовыми оленьими голенями.

Но парень только рукой махнул:

– С утра не хочется. Со вчерашнего сыт, – и потянул к себе кружку с чаем.

Хозяйка сложила руки на груди и внимательно на него посмотрела, как будто видела впервые.

 

– Ты ничего не говоришь за родителев, Гилеб. Мама, папа твой живой? Бабуля есть?

– Живые все, – медленно процедил Астахов.

– Вот как хорошо! Я твой отец тёплый рукавичка сошью, мама и бабушка тёплый унтайка сошью. Пусть подарка носит, меня споминает.

– Моя мама в Лос-Анджелесе, в Америке живёт. Там тепло, не нужны унтайки, – горько усмехнулся помбур, – а отец… Он в рюмку заглядывать стал. То шарф обронит, то шапку, то варежки. И твои, не дай Бог, потеряет.

– Это плохо, когда мужчина водка больше семья любит… Как так может быть: мама в Америка, папа здесь?

– Разошлись они, вот и может. Давно уже. Мать за американца вышла, уехала. Там мой братишка теперь подрастает, уже десять ему, а не видал ни разу…

– А мама разве не приезжает сына в гости?

– Приезжает. Приезжала… Только не получается разговор. Чужие стали. Впрочем, и были как чужие. Я с бабушкой вырос. Родители мои геологи. Были… Как лето — так в «поле». А зимой допоздна в лабораториях сидят, камешки сортируют и пишут, всё пишут чего-то. Не до сына им было. А отец и гулял, потому и бросила его мать.

– Ой-бой, какой у тябя тижолый детство была!

– Нет, не тяжёлое было детство. И одевали меня хорошо, и в школе английской учился, на музыку и на спорт записали, а подрос – мотоцикл «Ява» купили. Летом на море с бабушкой ездил, а хотелось, хоть раз чтобы родители рядом.

– Хороший твой бабуля?

– Очень хорошая, прям золотая. Письма ей пишу. Отцу тоже. Иногда. Больше некому.

– Слушай, а как так может быть — за мериканца?

– Они ж геологи. Кандитаты наук там и прочее. На симпозиумы ездили в разные страны. Когда вместе, когда врозь. Мама моя познакомилась в Америке тоже с геологом.

– Ну, познакомилась и ладно. Нехорошо семью бросать.

– А уже не было семьи. Разошлись они, когда я в девятом классе учился. Мама ещё до развода ушла от нас, к родителям уехала в другой город.

– Потому что папа твой другой женчина жил?

– Наверное. Да и кто их поймёт… Взрослые люди, а глупостей…

 

Помбур вздохнул и поднял глаза к мелькнувшей за окном тени.

На цыпочках подошёл ближе и осторожно открыл форточку.

Через пару секунд неслышным движением передвинул к окну стул, поднял Кюнней на руки и поставил её на сиденье:

– Смотри!

Шагах в тридцати, на бугре у дизельной, мирно паслась группа «дикарей».

Астахов быстро посчитал: девять.

Среди всех выделялся ростом и статью крупный, тяжёлый бык с огромными ветвистыми рогами. Ещё табуны и табунки просматривались вдали,  насколько хватало глаз.

– Надо же! А я вчера по снегу ползал! – восторженно прошептал Астахов, потянул к себе карабин и высунул ствол в окошко.

– Не надо стрилять!  Это олений мущина своим жёнка свадьба справляет. Пусть любятся, нехорошо мешать!

– У него восемь жён! Целый гарем! Хватит ему и шести, – не выпуская из левой руки кружку с чаем, помбур поднял винтовку к плечу.

– Ты что, ты что! А если уже обгулянный есть? Нельзя беременный животинка стрелять, это грех!

– Вчера две самочки добыл, а ты смолчала. Почему?

– Ты их взял, где молодёжь ходит. Значит, яловый она. Не гулящий, пустой. Такой в каждом стаде есть, можно брать.

– Ладно. Подожду, пока холостяки подойдут, – помбур хлебнул чаю и поставил кружку на стол, его глаза возбуждённо блестели, пальцы оглаживали холодную сталь оружия.

– Всё равно не стреляй из дома! Пороха плохой запах долго в стенка живёт.

На улица ходи, там бабахай!

– И чего это ползать по снегу, когда вот они под боком? Не-а. Я уже бывалый добытчик. Расскажу друзьям – обалдеют!

– Ах, какой ты лёхкий мысленый человек! Как вредный мальчик с интерната выставляется перед другана!

Только что родителей споминал с печальным глазам.

Кровь почуял – как волка глаза блестит!

Нельзя так жить. Злой станешь. Без совести станешь. Сердце потеряешь!

– Скажжжешь тожжже! – прошипел помбур.

– Вот халат. Улица ходи, сколько хочешь стреляй, мясо надо. А будешь вредничать, из фортка стрелять – я тебя побью!

– Ты меня побьёшь? – помбур поставил карабин в угол и рассмеялся. – А как побьёшь?

– А вот так побьёшь! – Кюнней сняла с гвоздя скалку и потрясла ей перед носом изумлённого буровика. – Крепко побью, чтобы долго помнил!

Астахов плюхнулся на лежанку, вцепился зубами в рукав шубы и затрясся в приступе беззвучного хохота. Отдышавшись, осторожно закрыл форточку и опять покатился по лежанке. Наконец, смахнул слёзы с щёк и взял Кюнней за руку.

– Твоя правда, Солнечка. Я и не собирался из дома стрелять, просто позлить тебя хотел. Не серчай. Пойду. Колли ты в дизельной закрыла? Возьму её. Пусть тренируется.

– Не надо. Не бери. Не охотничий он собака, ты уже брал. Видел ведь, что загонять на хозяин не умеет, а бежит за дичем, пока не устанет-переустанет, а потом виноватый глазом смотрит. А сейчас всех олешка до край земли распугает. Они думает: бёрё! И сильно бежит, на свой следа испуганный запах оставляет. Два дни держится. Какой олешка ни придёт — тоже убежит, никакой охота не будет.

– Стоп-стоп, Солнечка! Всё с начала и помедленнй, пожалста. Как они «испуганный запах» делают? Да такой сильный ещё – два дня держится?

Хозяйка молча шагнула за порог, в кухню, и принесла оленье копыто.

– Сюда смотри! – В междупальцевой складке копыта среди жёсткой, белесой шерсти обнаружилась тёмная выпуклость.

– Что это, Солнечка?

– Эх, забыла чудной русский слово,  на железо похожий…

– Железа?

– Да! Только там нет никакой железо, а такой жирок сильно пахнет. Это и есть олешкин телеграма друг друга: не ходи, там страшно!

– Па-а-нятно… Как же ты много знаешь, Солнечка!

– Это надо знать, если тундра живёшь. Такой железа каждый зверушка есть. Даже заяц-ушкан. Думаешь, почему собака бежит, нос на следа держит? Запах чует, вот почему!

В этот день Астахов добыл ещё шесть рогалей, а в следующий день только трёх. Миграция дикого оленя закончилась, тундра стала «как пустой консервный банка». А затем ударили морозы.

 

 

  1. Сайнаара

 

Как и предполагала Кюнней, Сайнаара уже через два дня была в райцентре, откуда вылетела на рейсовом Ан-2 в Якутск. Из Якутска до Минеральных Вод семь часов лёту с посадкой в Екатеринбурге. Ночёвала в гостинице аэропорта. Не спалось. Лёжа в постели, ещё раз просмотрела пачку взятых с собой фотографий, полистала найденный в тумбочке журнал и прочла стих:

 

Ушел полузнакомый, в пальтецо

Глаза, как вор, упрятав. Еле-еле

Пролепетал прощальное словцо…

Сквозит пространство там, где сердце.

Странно,

Но пустота по-прежнему во мне

Все кровоточит, как сквозная рана,

И проступает алым на спине.

Ни радости не жди, ни избавленья

От совести уклончивой. Тебя

Еще поманит место преступленья.

А место преступленья — это я.[26]

 

«Как точно написано! Так и есть. Быстренько собрал тогда рюкзак. Прощаясь, в глаза не глянул. «Я напишу, Саечка!» – крикнул уже из ветолёта. Не слепой ведь. Трудно не заметить, что стала округляться фигурка семнадцатилетней девочки, с которой прожил четыре летних месяца.

Испугался… Связь с несовершеннолетней… «А место преступленья – это я.»

Из-за смены часовых поясов Сайнаара плохо спала. Утром выехала первым автобусом в небольшой городок в пойме Кубани. Через десять часов была на месте.

 

Бывший «перекати-поле» ходил по саду с граблями и собирал в кучки опавшие листья.

Два-три костерка не спеша хрупали сухими веточками у тропинки.

Вечернее солнце подожгло дымный воздух, нанизало листья, стволы и ветви на длинные жёлтые копья и зажгло красные квадраты в окнах старой веранды.

Тихо опускался на землю странный предсумеречный час, который приходит только в пору зрелой осени и полон тайны и волшебства.

 

Сайнаара встала обочь калитки, наблюдая за хозяином.

«Лысый стал. Совсем лысый стал. Лишь на затылке немножко рыжеватого пуха. Как у цыплёнка.

Где кудри густые ярко-рыжие? Где небольшая курчавая бородка? Где тёмная курчавая бородка, так контрастирующая с красной головой? Сбрил. Жаль. Ему идёт. Надо бы сказать, чтобы…

Горбится. Но так же крупно шагает. По одной лишь походке узнала бы из тысячи. Тридцать лет прошло. Сколько ему сейчас? Пятьдесят пять? Уже дочери двадцать девять и внуку семь. Но пощёчину свою заработал, и сейчас влеплю». Тяжело вздохнула и тихо молвила что-то.

 

– Тётенька, вам плохо?

Нехотя из прошлого вернулась. Нехотя обернулась.

Перед ней стоял подросток лет пятнадцати в мокрых по низу шортах, с пластиковым ведёрком и удочкой в руках. В полном ведёрке ходуном ходила рыба. Рыжий мальчишка. Медно-рыжий, с конопушками на носу и щеках. И похож! Как похож на того, из далёкой юности! Как брат, как младший брат! Что у них тут, Союз рыжих?

– Не плачьте. Если больно, – я махом скорую! – парнишка ткнул себя пальцем в грудь, где на суровой нитке висел мобильный телефон.

– Ну, что ты, мальчик! Это я так… Задумалась просто… – достала платок из сумочки, приложила к глазам.

– Бывает, – участливо заметил юный рыбак, – не болейте!

Проводив мальчишку взглядом, решительно нажала на щеколду и прошла внутрь ограды.

– Софроныч! – тихо, на выдохе.

– Михаил Софронович! – чуть громче. Расслышал и вскинул голову.

– Миша!

И мужчина медленно, как во сне, зашагал навстречу.

– Боже мой, Саечка! Неужели ты?

 

И не поднялась, не поднялась рука для кр-р-репкой, з-з-звонкой пощёчины, о какой мечталось все эти годы. А закапали слёзы, солёные, жгучие-горючие закапали слёзы в саду. Вот вам и Железная Леди с Алдан-реки!

Он сделал попытку её обнять. Отступила на шаг. Вроде и не хотела, но отодвинулась. Само так получилось.

Пригласил в дом. На ступеньках крыльца за локоток поддержал.

 

В прихожей, опустила сумку у порога, огляделась. Не прибрано, у стены две сетки с пустыми бутылками, в раковине кухни, которая просматривалась из корридора, горка немытой посуды.

Пригласил её пройти в комнату, пододвинул стул и сел напротив. Некоторое время так и сидели, молча, настороженно глядя друг на друга, выискивая в нынешних чертах дорогие, давние, незабвенные.

– Сая! Тридцать лет… Но я узнал бы тебя. В любой толпе узнал бы, в любой сутолке. Как смотришь. Только ты так смотришь!

– И я… Со спины. Ходишь так же. Чуть гнёшься вперёд…

Опять замолчали, но стена уже упала, он хлопнул себя по коленям и вскочил:

– Да что ж это я? Минутку, сейчас чаю!

Придержала за рукав:

– Не надо. Дай-ка сначала посуду помою.

– Скажешь тоже! Что, у меня рук нет?

– Тебе сейчас глаза понадобятся, – достала из сумки альбом с фотографиями и положила на стол. – Здесь дочка твоя, зять, внук и внучка. Старшему семь. Эрхан. По-нашему – храбрый, значит.

 

Пока перемывала посуду, осмотрелась на кухне. Всё вовсе не так запущено, как бывает у пьющих людей. В шкафчиках относительный порядок, на посудных полочках ровные стопки тарелок, занавески постираны, и даже окна недавно вымыты. Вышла в коридор.

– Я вижу, подруга приходит. А говорили про тебя, разведённый давно.

– Какая там подруга! Тут под боком сестра и маманя. Вон оба дома, рядом, через дорогу, – кивнул подбородком на окно. – Вместе живём, кучкой. На зиму к матери ухожу, дом до весны закрываю, экономлю. Мать тут и шебуршится, если я вдруг это…

– И часто ты это?

– Не так, чтобы очень, но… Что же не написала про дочь?

– Это ты обещал писать… А то, скажешь, не донесли до тебя новости тундры?

Михаил отодвинул занавеску и уставился в закат за окном.

 

Звякал фаянс и журчала вода…

 

– Если хочешь глянуть на кровинок своих, то затем и приехала. Можно завтра же в аэропорт.

– Подумать надо… – достал мятую пачку сигарет, – покурю на улке.

Домыв посуду, Сайнаара вышла и присела с ним рядом на ступеньку крыльца.

– Миш, а ты не пробовал бросить это дело?

– Как же нет? И не раз. Однажды три года продержался…

– Знаешь, там дед из староверов. От тех, кто ещё до Никона крещение принял.

Лечит это болячку водой, травами и трудом. Но долго. Месяца три. На сто процентов  не могу сказать, но тех, кто опять начал – по пальцам перечесть. Ты же, небось, и курить бросал?

– Бросить курить очень легко. Я бросал более сотни раз! – с усмешкой процитировал Михаил Марка Твена.

– Вот и добро! Начнём в сто первый и последний!

– Саечка! Прости!.. обидел тебя жестоко. И столько лет…

– Все годы наши, Софронович! Дочь и внуки подрастают. Им вот как нужен отец и дед!

– А тебе муж?

– А мне муж. Нельзя женщине без мужа. Нельзя мужчине без жены. А дети и внуки – в награду и радость!

Он притушил сигарету о край ступеньки, накрыл руку гостьи своей и глянул ей в глаза:

– Поедем. Завтра родню соберу, объясню, раскажу – и поедем!

 

И опять Сайнааре плохо спалось. Под утро, сквозь дрёму, странный сон растревожил. Будто видит мужчину со спины, и почему-то знает, что это молодой, сильный мужчина, но не семейный человек, а «перекати-поле». Ходит он по тайге и широкими граблями сгребает листья. Но это не опавшие осенние листья, а листы бумаги с надписью строгими чёрными буквами: «Исполнительный лист». Комканье, шуршанье, ломанье, синие печати и подписи.

Сколько таких «листьев» прошло через её руки за время работы бухгалтером в леспромхозе!

Началась эта катавасия ещё в тридцатые годы, когда в правительстве решили взяться за освоение Сибири и территорий за Полярным кругом. И поднялись в дальнюю дорогу, туда, где долгая холодная зима и короткое расчудесное лето, строители, дизелисты, трактористы, электрики, геологи, метеорологи, радисты, топографы, лётчики, а за ними и люди военные, как же без них?

Отработав два года по договору, успев на новом месте создать семью или видимость семьи, с превеликой радостью возвращались домой, но тут вдруг обнаруживалось, что «дома скучно»,  и едва пробыв «на югах» два-три месяца, возвращались к холоду и комарам, и не каждый мог толком объяснить, почему он вернулся. Но Сибирь-матушка велика, и, возвращаясь, старались попасть на новое место, «чтобы белый свет посмотреть». На новых местах такие «перекати-поля» заводили новые семьи, и за несколько десятилетий рассыпали на обширных пространствах от Колы до Чукотки белые, чёрные, красные «семена».

Уже и официальное название для этого феномена появилось: «маятниковые мигранты». Суды не успевали регистрировать разводы, а бухгалтерии оформлять исполнительные листы.

 

Под утро сон обернулся явью. Сайнаара, заснувшая на краю дивана, почувствовала вдруг, что её не сильно, но настойчиво, потихоньку-полегоньку отодвигают к стенке. Немножко посопротивлялась, но уяснив, что это нахальничает некий очень даже знакомый «мигрант», всё же подвинулась на широком ложе. «Маятниковый» легонько обнял её и чмокнул в висок. Тогда и она обняла обеими руками тяжёлую мужскую руку и устроилась головой на крутом плече. Издавна так ведётся: место женщины на плече у мужчины.

 

 

  1. В Якутии

 

В Домодедово ожидали рейса на Якутск втроём: Сайнаара, Михаил и Ермил  –  рыжий «подросток с удочкой».

Сестра Михаила, Мария, уговорила брата взять племянника с собой: дерзкий, непослушный, не ладит с отчимом, плохо учится, тайком с друзьями ножи делает.

Ермил обрадовался и обещал исправиться.

Мальчишка вовсе не тяготился временем ожидания. Он бойко щёлкал на своём смартфоне и время от времени громко сообщал:

– Вот Якутия! Вот это страна, я понимаю! Населения – лимон, а площадь с Индию! А в той Индии народу густерик: лярд и триста лимонов! Теперь смотрим географию, дядь Миш: с юга на север две с половиной тыщи км. С востока на запад — две тыщи! Дорог почти нет. Вместо дорог — зимники по рекам.

Север у неё – это остров Генриетты, скала в Ледовитом, на 78-ой параллели.

Юг у неё – скала в Становом хребте на 55-ой параллели! А 55-ая –  это Москва! Вспомни, дядь Миш, сколько мы с Мин-Вод на поезде в Москву ехали. Двое суток! Всё на север, на север! А в Якутии 55-я – это юг! На Генриетте — полярная ночь четыре месяца, на Становом – жаркое лето четыре месяца. Само холодно в Якутии – минус семьдесят, само жарко – плюс 44!

 

Едем дальше: озёр — 800 тысяч, рек и речек – 700 тысяч. Алмазы, вольфрам и золото, всякая рыба, пушной зверь, древесина.

На юге рожь, ячмень и картошка, на севере – домашнее оленеводство.

На юге тайга, коровы да лошади, на севере – тундра, волки да дикие олени.

На юге железная дорога, на севере ледоколы караваны водят.

Короче, дядь Миш, нам везуха с тобой, что мы в такое путешествие летим. Смотрим во все глаза, запоминаем!

– Я был по северам, Ермилка, помню. А на югах, конечно, – во все глаза!

 

Из Якутска вылетели в посёлок Томмот, из Томмота на моторной лодке в посёлок Усть Дая. Здесь Михаил наконец-то обнял свою дочь Орунэ, познакомился с зятем, белокурым старовером Афанасием, семилетним внуком Эрханом, четырёхлетней внучкой Керэ (керэгэй — жавронок) и распаковал подарки. Дети сначала дичились незнакомых людей, но Ермил быстро сбил с племянников скованность играми и картинками на смартфоне. Утром Сайнаара и Михаил отправились к деду-целителю Лэгэнтею. Оказалось, что лечит дед «эту болячку» работой, родниковой водой, таёжной едой, настоями из ягоды охты да баней.

 

Первую неделю, пока стояли плюсовые температуры, провели в тайге, за сбором ягод и грибов. Здесь-то «краснодарские казаки» рассмотрели и распробовали чудо-ягоду охту, якутскую дикую смородину, крупные, тяжёлые кисти которой действительно напоминают дикий виноград.

Устроился кандидат наук работать плотником. Собирали дома из местного леса, затем нумеровали, разбирали, складывали в «пакеты», которые в конце зимы, когда спадут морозы, развезут тракторами по дальним станкам, по хотничьим и рыбацким точкам.

Ермилу, девятикласснику, Сайнаара выделила отдельную комнату. Парень быстро освоился на новом месте, в школе появились друзья-приятели, которые часто навещали его на дому. Однажды утром, прибирая в его комнате, Сайнаара заметила заготовку для ножа. Но не испугалась, а обрадовалась: в Якутии многие мужчины делают ножи для себя и семьи, и ремесло это издавна считается почётным. Главное – дать правильное направление рукам и мыслям подростка и попытаться поднять его интерес к требующему труда и усидчивости ремеслу.

С этой целью она привела подростка к итимиру-усо Кирияку. Мастер-кузнец посмотрел «работы» подростка и согласился взять Ермила в ученики.

 

Вскоре окреп лёд на озёрах, и наступило в Якутии время «мунха» – время радостной подлёдной рыбалки, на которую выходят всем миром, все вместе долбят лунки во льду и запускают под лёд ставной невод.

Добычу (а это в основном карась, окунь, щука, сорога), много ли, мало её, всегда делят на всех, и старший рыбак внимательно следит, чтобы каждому досталась справедливая доля.

А потом наступила долгая, крррепкая и морррозная южно-якутская зима. Низкое, ярко-рыжее солнце ненадолго поднималось над глубокими снегами и замершей до весны тайгой.

Но по всему великому, необъятному северу страны никого тебе солнца: ни рыжего, ни красного, ни жёлтого, а сплошная полярная ночь.

 

 

Эпилог

 

Никуда, конечно, Астахов не поехал,

остался с Кюнней на буровой.

И правильно сделал.

В конце декабря ударили морозы за сорок, а под самый Новый год пошёл на нерест сиг.

Густыми косяками пошёл на нерест сиг, за одну проверку сетей набиралось до трёх мешков толстых, похожих на валики рыбин, туго набитых ярко-жёлтой икрой – подарок от Деда Мороза.

Лунка-майна дымилась на воздухе всего с полминуты, затем её прихватывало звенящим ледком. Специальных рыбацких перчаток не было, рыбу выбирали из сетей голыми руками, пастушка показала помбуру,  как греть руки. Надо просто опустить их в лунку и подержать в воде – жарко становится! Перепад температур с минус сорока до нуля быстро возвращает циркуляцию крови в пальцы, и можно работать дальше.

Ловилась рыба с неделю и – как отрезало. Сняли сети, оставив подо льдом верёвку-прогон, – до весны.

В начале февраля встало солнце, а в середине месяца Кюнней заметила у дома волчьи следы. Глеб вморозил кол в речной лёд в сотне метров от избы и стал оставлять там то рыбину, то кусок мяса. Зверь брал приманку, и когда Колли пришла в охоту, помбур привязал её за столбик, а чтобы не мёрзла животинка, постелил оленью шкуру.

Убедившись, что волк своё дело сделал, собаку отвязали, но выкладывать угощение «жениху» Глеб не перестал. Кюнней обрадовалась:

– Вот теперь собачка правильный щенка принесёт. Крепкий, сильный щенка принесёт,  с густым пуховым шерстем! Новый порода будет, наш порода будет. Кто хочет – пусть берёт, не жалко!

 

Как-то вечером в конце апреля, когда Астахов возился на улице с вездеходом, на котором в последнее время выезжал охотиться на куропаток, из балка вышла располневшая Кюнней. Быстро, взволнованно, заговорила:

– Гилеб! К нам родня собирается: так много собирается, штук десять или питнадцать, прям полтундра собирается, пол-Якутия! И так думаю: это Сайнаара и Мичийэ хочут все «семена»: белый, красный, чёрный, весь родня, весь кровь в кучку собрать, чтобы друг-друга знали, помогали. Хоть и далеко, а родной человек.

– Хм! И кто же это там «полтундра-полундра»,  и сколько набирается «семян»?

– Мичийэ, Сайнаара, твой отец, твой сестра с мужем и детишкам, твой племяшка Эрмил с девушка своим, Ещё…

 

– Стоп-стоп, Солнечка! Нет у меня никакой сестры, да и папаша аж во-о-она где! Ты не ошиблась?

– Есть, есть сестра! Орунэ, Ирина, значит, звать. Сайнаара – первый жена твой папа. Думаешь, почему так смотрела на тебе тогда? Ты сильно свой папа похож, прямо сильно, как два гвоздика – так!

Помбур застыл у раскрытой кабины, затем резко захлопнул дверцу и ударил по капоту рукой:

 

– Ну, и папаша!.. Но если так, пусть приезжают – кочевать будем! Всех в вездеход упакую, в твою бригаду поедем, Буотуру спасибо говорить!

– Буотур? Пасибо? Конечно, он хороший мужик, однако…

– Никаких «однако», Кюнней! Он ведь мог и мимо аргиш провести. Мало ли нынче в тундре буровых расплодилось? Но свернул. И ты перестала быть Кося, а стала Солнечка, а я обрёл сестру, племянников и… тебе же два месяца осталось, малышка?

– Два и немножко… Июль тижёлый месяц, комариный, я боюсь, Гилеб…

– А мы кочевать будем! От комара в горы кочевать будем. «Не кочуешь – не живёшь», сказала мне одна знакомая. Помнишь такую?

 

– Помнишь. Абизательно помнишь… 

Смотри, сёдни первый день, как сонце ни заходит, а чуть земля притронется и снова гулять пойдёт, – взяла Глеба за руку и стала легонько перебирать-поглаживать его испачканные машинным маслом пальцы.

– Не притронется, а приКОСЯнётся, – шепнул ей на ухо Глеб, – как однажды маленькая пастушка при КОСЯнулась к «большому и толстому» буровику. Солнечка, Кося, Кюнней!

 

—————————————–

[1]

[1]            – Аргиш – караван из оленьих упряжек, а так же переезд кочевников тундры с места на место.

[2]              – Юкола — особым образом обработанная  вяленая рыба.

[3]              – Кэрдии — надрезы на рыбных пластинах для лучшей просушки.

[4]

[4]            . Таба — домашний олень.

[5]

[5]            . Эхэ — дедушка. Здесь в смысле: медведь.

[6]

[6]            . – Сайнаара – умеющая думать.

[7]

[7]            . – Мичийэ – улыбчивая.

[8]

[8]            . – Айталина – можно приблизительно перевести как «дочь светлого бога».

[9]

[9]            . – Уот-Эхэ – Дух огня. Букввально: Дедушка огонь.

[10]

[10]            . – Айхал – радость.

[11]

[11]            . – Берген – охотник.

[12]

[12]            . – По-якутски точил – с одной стороны точил.

[13]

[13]            . Ахтар Айыысыт – богиня-покровительница рождения детей.

[14]

[14]            «Карат» маломощная коротковолновая рация.

[15]

[15]            . Дикий – здесь дикий северный олень.

[16]

[16]         . Заготовка дров и воды в тундре лежит на женщине. Помогая жене, сестре или матери в домашней работе, мужчина оказывает ей великое уважение.

 

[17]

[17]            . Бёрё – волк. Сравни южнорусское «бирюк».

[18]

[18]            . Кырса – песец. Сравни «корсак».

[19]

[19]            . Цевьё — подствольная, отделяемая часть ложи ружья.

[20]

[20]            . „Ычча! Или просто Ча-а!» – возглас сродни русскому: «Стужа!»

[21]

[21]            . Чижи — носки из стриженного оленьего меха.

[22]

[22]            . Кыл барда – дикий олень пошёл!

[23]

[23]            . Лайда – заболоченная низина.

[24]

[24]            . Восклицание высшей похвалы мужчине.

[25]

[25]            . – Байа-Байанай или просто Байанай — бог покровитель охотников и рыбаков.

[26]

[26]      Стихотворение Яны Жемойтелите.

ПЕЧАТАТЬ ПЕЧАТАТЬ

2 комментария

  1. Почитатель таланта

    Владимир, а имеется ли эта удивительно пронзительная вещь ещё и в бумажном варианте? Вот бы здорово полистать, в руках покачать…

  2. Исключительно талантливая повесть

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.

СМОТРИТЕ ДРУГИЕ СТАТЬИ НА САЙТЕ:


%d такие блоггеры, как: