Главная / Новости / Связь со страной исхода / Появился страх сильнее страха. Почему Константин Райкин едва не сорвался на крик

Появился страх сильнее страха. Почему Константин Райкин едва не сорвался на крик

 

Константина Райкина прорвало.

Сначала на заседании Общественной палаты, вполголоса, а вчера на съезде Союза театральных деятелей – в полную силу, он возмутился желанием вернуть цензуру.

Кто бы в роли цензора ни выступал:

самочинные общественники,

государственные порученцы,

люди церкви (за которыми маячит государство)

или театральная клоака.

И какими бы высокими идеями цензоры ни прикрывались:

ценности, традиция, патриотизм, державность. 

Конечно, сразу после выступления в Общественной палате нам постарались намекнуть, что у Константина Аркадьевича сейчас не все благополучно с финансированием, он и сам не скрывает трудностей. С полупрезрительной ухмылкой обещали, что денежный вопрос решат. Но списать его публичный выкрик исключительно на личный интерес не удается; несмотря на обещание уладить дело, Райкин снова идет напролом. То ли Ричард III, то ли Король Лир…

Допустить, что у кого-нибудь (а у современного художника особенно) могут быть какие-то мотивы кроме шкурных – власть от культуры не может; если кто-то возмущается, то это значит, недоподкупили. Вот чековая книжка, вот ручка «Монблан», поставим курчавую подпись, и следуйте в кассу.

В свою очередь, и Райкину трудно поверить (это едва ли ни единственное уязвимое звено в его печальных размышлениях), будто кто-то может быть против свободной культуры без денег:

«… не верю я этим группам возмущенных и обиженных людей, у которых, видите ли, религиозные чувства оскорблены.

Не верю!

Верю, что они проплачены».

Эх, Константин Аркадьевич, когда бы так; помимо находящихся на содержании балбесов, начиная с тех, что машут флажками у Ельцин-центра и кончая теми, кто является с мочой в шприцах – на конкурс школьных сочинений по истории в «Мемориале», – есть неподкупные борцы за вечную архаику; есть люди, убежденные, что совершают благо, когда врываются на выставку Сидура или пикетируют Новосибирский оперный, не посетив спектакля.

Если бы тут все сводилось к деньгами – было бы намного проще.

Пресек потоки денег, и проблема решена. Но реальный ужас перед непонятным миром – есть у многих. Перед пугающей и непривычной современностью. Этот ужас может управляться и подогреваться. Точнее, управляется и подогревается. Но не было бы что подогревать, процесс давно бы замер.

О том, что из этого следует, скажем чуть позже.

А пока простая констатация.

Райкин актер — он воздействует не силой отвлеченной логики, а прямой и непосредственной энергией спонтанной речи.

Райкин режиссер — он умеет вызвать встречную волну и понимает, как ей управлять.

И он администратор с многолетним опытом – а значит, отдает себе отчет, какие санкции последуют, если он наступит на опасную мозоль.

Понимает и решается идти ва-банк.

Говорит не только со «своими», но через головы «своих» – с начальством. Он прямо называет имя первого зама министра культуры Аристархова, который славится не только искренним косноязычием, но и безусловной убежденностью в необходимости идеологического разворота. От свободы творчества к ручному управлению, от государственных грантов к системе жестких государственных заказов, от ориентации на современность как единственно возможной в культурной политики – к однозначной ставке на архаику.

И это мне легко писать про Аристархова:

он мне ни сват, ни брат, ни воинский начальник.

А Райкин в системе, он зависим, и все равно решается назвать его имя.

О самом министре Райкин пока не сказал, но еще полшага – и падет последний бастион.

О чем это говорит? О том, что в монолитной дамбе обнаружилась трещина. Многих серьезных художников – достали. Достали так, что появился страх сильнее страха. Страшно вдруг проснуться там, где царствуют парткомы, кураторы из КГБ, инструкторы отдела агитации и пропаганды. Где по телевизору душевный певец Ворошило поет: «Спасибо вам за ваш бессмертный подвиг/ Товарищ генеральный секретарь». Страшно вспомнить культуру взаимных доносов. Страшно, что вернется сталинизм. Не только в смысле реальных репрессий, но и в том профессиональном смысле, который для художника подчас еще страшнее. Торжествующий Погодин, униженный Шварц. Повсеместно прославляемый Вишневский и отставленный Булгаков. Исключаемый Пастернак. Изгоняемый Солженицын. И серый секретарь по идеологии, который знает, как правильно ставить спектакли, снимать кино и писать книги.

Не диссидент, не политический борец, не вольный сочинитель книжек в стол, а умеренный художник, не вовлекавшийся в протестную стихию, практически срывается на крик. При этом он не думает ни о какой политике, он просто говорит о том, что наболело. Вряд ли он читал статьи, в которых объясняется, что там, где исчезла политика, ею становится все, каждый жест, каждое слово, каждое моральное решение. Его-то волнует другое. Суетливые реакции Минкульта на «Тангейзера», подловатые попытки заменить Мильграма (как раз под предлогом райкинских гастролей), ласково-терпимая реакция на выходки Энтео, запреты выставок, на которых нет «опасных» фотографий (а если бы они и были, что с того?).

Он шкурой чует, что за этим стоит кое-что посерьезней. Даже если не знает конкретно. И не читал документы, выходившие из научных институтов, которые подчинены Минкульту. Например, такие, в которых прямо говорится (я цитирую): со стороны государства возможны «социальные санкции» («меры и механизмы социального контроля»).

А именно – «публичная реакция на нарушение одобряемого в обществе поведения». Санкции эти «не требуют, но допускают» возможность «выхода на правовые способы урегулирования ситуаций нарушения социальной нормы в процессе осуществления культурного воздействия». Звучит заумно, но за этими наукообразными словами – признание, что государство оставляет за культурой только одну функцию, передачу «от поколения к поколению традиционных для российской цивилизации ценностей и норм, традиций, обычаев и образцов поведения». Все. И больше ничего. А то в искусстве, что нарушает «одобряемое в обществе поведение», может быть подвергнуто «социальным санкциям». Вплоть до административного и уголовного преследования. См. Сидура. См. Богомолова. См. много кого еще.

Документ, который я цитировал, был в конце концов похоронен. Два года назад. Но еще несколько шагов в заданном направлении – и он покажется излишне мягким. И никого уже, пожалуй, не смутят отголоски старых текстов, особенно позднего Франко, эпохи «диктатуры традиционных ценностей». Это раньше было принято смущаться аналогий даже со сравнительно мягкими режимами – союзниками тойГермании, сегодня ответ очевиден: ну и что? Диктатура традиционных ценностей годится, работающая формула, а кто подобную политику придумал и реализовал – какая разница?

Вот почему на стенку лезут художники вроде Райкина, не склонные к истерикам и нелояльности.

Они предчувствуют дурное.

Они боятся.

Они паникуют.

Но есть еще один момент, о котором Райкин не сказал – и сказать не мог, потому что он не обобщает; о том, что сработал закон, описанный когда-то Эйдельманом, выдающимся историком позднесоветского периода.

Незадолго до кончины, на излете перестройки он написал поспешную и лихорадочную (почти как речь артиста Райкина), но по сути правильную книжку: «Революция «сверху» в России».

О маятнике реформ и контрреформ, когда одна эпоха выметается другой, полностью меняя все приоритеты и ориентиры.

За реформами контрреформы.

За контрреформами реформы.

И опять.

Пока все не оканчивается революцией. 

Сквозь точно схваченную и набросанную быстрыми штрихами схему просвечивала мысль, которую он так и не сумел доформулировать. Главная беда России (и вообще, и в культуре) заключается не в том, что не бывает резких взлетов и лихих прорывов, с этим – полный порядок. Но нет ничего, кроме двух полюсов. Ничего нейтрального, совместного, оставляющего поле компромисса, только края, только битва не на жизнь, а на смерть.

 

И каждая смена политического курса означает, что все чужое будет сметено, а все свое вознесено на сказочную высоту. С которой будет очень больно падать, когда закончатся реформы (контрреформы) и начнется обратный отсчет. А из этого следует очень простая и важная мысль. Задача заключается не только в том, чтобы плохого Аристархова сменили хорошим Плутарховым. И не в том, чтобы запустить маятник в обратный путь. От искусственной архаизации к единственно верному постмодерну. А в том, чтобы не было одной-единственной политики в культуре, за право управлять которой бьются радикалы и умеренные, церковные и антицерковные, маргиналы и истэблишмент.

Политик должно быть много, федеральных и региональных, открытых миру и закрытых от него, прогрессистских и традиционных, поколенческих, муниципальных, групповых. На самом деле только это снимет напряжение в системе, ну, как минимум, его ослабит. Есть лишь одно незыблемое правило в культуре – соблюдайте автономию, то есть не лезьте в чужой монастырь. Не дело артистического цеха указывать священнику, как он должен служить, и не дело священника, если его не спросили сами устроители, требовать закрытия не нравящейся выставки. Или отмены оперы. Или запрета книги, если она не предлагается к продаже в церковной лавке. Все остальное зыбко и подвижно, и никто не будет рулевым.

А чиновники минкульта – лоцманы в проливах, и не более.

Но поскольку мы не знаем, что такое средний путь, и всегда заходим за края, то заранее известно, чем кончится период массовой архаизации.

Чем круче вы заводите маятник вправо, тем сокрушительнее он сорвется влево. 

Диктатуру традиционных ценностей Франко разделяло большинство испанцев – по крайней мере, судя по официальным данным и по отсутствию реального системного протеста. Франко умер в 1975-м, обложенный мощевиками и подключенный к самым современным системам жизнеобеспечения. Он был верен принципам авторитариев XX столетия и спокойно сочетал предельный консерватизм в идеологии с предельным технологическим прогрессизмом. А в 2005-м та же самая Испания утвердила принцип однополых браков. Одной из первых в Европе. Задолго до традиционных демократий.

О Z Z

Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показан