Спор о комиссии по расследованию событий 7 октября отражает конфликт между институтами власти и политическими лагерями в Израиле.
Спор вокруг формата комиссии по расследованию событий 7 октября стал одним из самых острых институциональных конфликтов в Израиле за последние годы. Правительство и оппозиция расходятся не в вопросе необходимости расследования, а в том, кто должен его проводить и кого оно в итоге затронет — армию, разведку или политическое руководство. Чтобы понять логику нынешнего противостояния, необходимо вернуться к историческому прецеденту — тому, как именно в Израиле уже создавались комиссии после войн и какие выводы из них выходили на практике.
Комиссия как инструмент власти: исторический прецедент и сегодняшняя борьба
В центре нынешнего конфликта вокруг комиссии по расследованию событий 7 октября находится принципиальный спор о том, что именно должно быть объектом первичного расследования. Позиция правительства, озвученная премьер-министром Биньямин Нетаньяху, исходит из традиционной для израильской системы безопасности логики: основная ответственность за предотвращение атаки лежит на армии, разведке и контрразведке, поскольку именно они непосредственно отвечают за охрану границ, раннее предупреждение и отражение угроз. Политический уровень, по этой логике, является надстройкой над системой безопасности и принимает решения уже на основе информации и оценок, предоставляемых силовыми структурами.
Именно из этого понимания вытекает инициатива создания коалиционно-оппозиционной (парламентской) комиссии, а не классической государственной следственной комиссии. По утверждению правительства, такая модель позволяет избежать монополизации расследования судебной властью и расширить исторический контекст анализа — от соглашений Осло до внутренних кризисов и протестов последних лет.
Власти подчёркивают, что политики не будут входить в состав комиссии, а её формирование будет симметричным — половина представителей коалиции и половина оппозиции. В качестве аргумента приводится международный прецедент — комиссия США после 11 сентября, где расследование также велось в политико-парламентском формате.
Голосование в Кнессет в предварительном чтении лишь зафиксировало глубину институционального раскола: 53 депутата коалиции поддержали законопроект, 48 представителей оппозиции выступили против, один воздержался. Стоит вообще-то задать риторический вопрос, а куда «сбежали» еще 18 депутатов, тем более , что половина из них от оппозиции.
Реакция оппозиции и семей погибших показала, что спор идёт не столько о форме комиссии, сколько о доверии к механизму распределения ответственности. Оппозиция настаивает, что только государственная комиссия, назначаемая председателем Верховного суда, способна обеспечить независимость расследования, тогда как парламентская модель воспринимается как инструмент политического контроля над выводами. При этом оппозиция не предлагает альтернативной модели, кроме судебной — то есть не ищет баланс, а настаивает на монополии.
Таким образом, нынешний конфликт воспроизводит структурную дилемму, знакомую Израилю по предыдущим войнам: что расследовать в первую очередь — провал системы безопасности “у забора” или политические решения, принятые “над забором”.
Правительство исходит из того, что без жёсткого и профессионального разбора действий армии и разведки любые попытки начинать расследование с политического уровня будут методологически неверными.
Оппозиция же настаивает: без немедленного включения политического руководства расследование утратит легитимность. Однако за этим спором о «методологии» всё отчётливее проступает политический расчёт.
В условиях, когда после почти двух лет войны действующее правительство под руководством Биньямин Нетаньяху сохранило власть, выиграло боевые кампании на нескольких фронтах, добилось возвращения заложников и ведёт жёсткую линию как на международной арене, так и внутри страны — у оппозиции объективно остаётся всё меньше инструментов для борьбы за власть.
Именно поэтому комиссия становится для оппозиции последним крупным политическим рычагом. Не через выборы, не через уличную мобилизацию и не через парламентскую арифметику, а через расследование можно попытаться сформировать новый нарратив — зафиксировать «политическую ответственность руководства» как юридически и морально значимый факт.
В этой логике комиссия перестаёт быть инструментом поиска истины и превращается в средство восстановления утраченной легитимности оппозиции, в попытку нанести удар по правительству там, где военные и политические результаты последних лет не дают для этого достаточных оснований.
Следует отметить, что оппозиция, выступая против позиции действующего правительства по вопросу создания комиссии по расследованию событий 7 октября, последовательно апеллирует к историческим прецедентам. В политическом дискурсе подчёркивается, что в случаях масштабных военных и управленческих провалов в Израиле ранее формировались независимые комиссии расследования, наделённые мандатом анализа не только военных решений, но и политической ответственности высшего руководства. В этой связи якобы показательным является опыт Комиссия Аграната, созданной по итогам войны Судного дня 1973 года, ставшей одним из самых болезненных военных и политических кризисов в истории Израиля.
Давайте рассмотрим как все было на самом деле
Политическая комиссия Аграната , без права политических решений
При рассмотрении прецедента Комиссии Аграната принципиально важно не вырывать её из политического контекста начала 1970-х годов. Комиссия Аграната была создана и утверждена решением правительства Израиля (а не Кнессета путём отдельного голосования) по итогам войны Судного дня 1973 года (Войны Йом-Кипур).
В тот период и власть, и партия власти в Израиле были полностью левыми. Страной управляло правительство во главе с Голда Меир, опиравшееся на блок Маарах (Авода + МАПАМ), обладавший парламентским большинством в 68 мандатов. Правая оппозиция — прежде всего Ликуд— находилась вне центров принятия решений и не имела реальных рычагов влияния на исполнительную власть.
Длительное пребывание левых у власти обеспечило им структурный контроль над ключевыми институтами государства. Судебная система, органы государственного контроля и ведущие медиа формировались в условиях политической гегемонии одной силы и не представляли для правительства системной угрозы. Пресса того периода в массе своей оставалась лояльной, а судебная власть — институционально встроенной в ту же управленческую среду. Это не означало отсутствия критики, но означало отсутствие экзистенциального давления на власть.
Показательно, что даже при создании комиссии с формально широким мандатом ряд ключевых вопросов был выведен из-под её рассмотрения с самого начала. Комиссия сосредоточилась на разведке, армии и системе предупреждения, тогда как политическая составляющая была сознательно исключена. Более того, в ходе своей работы комиссия прямо заявляла, что не рассматривает ответственность политического руководства, поскольку это «не входит в сферу её компетенции». Тем самым граница расследования была проведена не по фактам, а по институциональной линии.
В результате сложилась замкнутая конструкция: левое правительство создаёт комиссию, комиссия формируется из представителей системы, сформированной тем же политическим лагерем, и эта комиссия официально фиксирует провалы армии и разведки, не заходя на уровень политических решений. Формально — законность. Фактически — перераспределение ответственности внутри одной и той же системы власти.
Именно поэтому апелляции к Комиссии Аграната как к «доказательству объективного и всеобъемлющего расследования» выглядят сегодня некорректно. История показывает обратное: даже в условиях национальной катастрофы расследование было выстроено так, чтобы политическая власть осталась вне прямого удара, а контроль над процессом не выходил за пределы доминирующей политической структуры.
Заключение: комиссия как оружие политической борьбы
В конечном счёте спор вокруг комиссии — это не дискуссия о формах расследования и не поиск институциональной истины. Это попытка оппозиции вернуть себе влияние любыми доступными средствами. Когда выборы не дают нужного результата, улица не срабатывает, а парламентская арифметика не складывается, в ход идут комиссии, судебные механизмы и моральные обвинения, призванные подорвать доверие к действующей власти.
Правительство в этой ситуации действует последовательно и рационально. Оно исходит из базовой логики государственного управления: ответственность за безопасность страны в первую очередь лежит на системе обороны, и именно она должна быть предметом профессионального и жёсткого разбора. Попытка же начать расследование с политического уровня — это не забота о предотвращении будущих катастроф, а осознанная подмена анализа политической борьбой.
Оппозиция апеллирует не к принципам, а к выгоде. Сегодня требование «независимой комиссии» — это не поиск правды, а инструмент давления на правое правительство, которое сохраняет управляемость страны и проводит последовательную линию как внутри государства, так и за его пределами. В этом контексте сама комиссия становится не средством ответственности, а орудием реванша — и именно это определяет жёсткую и оправданную позицию правительства.
Юрий Бочаров , политолог, к.п.н. Израиль
Материал основан на аналитических разработках
Редакция HAIFAINFO.
Автор материала — Юрий Бочаров, политолог, к.п.н. Специалист по Ближнему Востоку , политический аналитик
