Может ли американская армада сокрушить иранский ракетный кулак?

Контекст: переговоры «про атом», спор «про ракеты» и травма июня 2025 года

Сегодня в Вашингтоне Биньямин Нетаньяху пытается надавить на Дональда Трампа, продвигая более жёсткую — и, по сути, военную — версию решения иранской проблемы: не ограничиваться дипломатией вокруг ядерной сделки, а увязать переговоры с баллистическими ракетами и сохранить (или расширить) силовую опцию. Мы все замерли в ожидании того, куда качнётся стрелка — к сделке или к удару; и именно исходя из того, что конфликт всё же может пойти по военному сценарию, мы и разберём: насколько реально США способны “сокрушить” иранский ракетный потенциал и чем это может обернуться.

Поворотным психологическим и операционным событием становится «двенадцатидневная война» июня 2025 года: после начала израильских ударов по объектам ядерной и ракетной инфраструктуры Израиль, США нанесли удары по трём ключевым ядерным объектам Ирана (Фордо, Натанз, Исфахан) и тем самым впервые напрямую атаковали цели на иранской территории в логике этой войны. В ответ Иран ударил по Al Udeid Air Base в Катар (по сообщениям ряда источников — с предварительным предупреждением), из-за чего Доха временно закрывала воздушное пространство; в региональном инфополе это закрепилось как демонстрация «ответного удара без перехода порога тотальной войны». Но вряд ди эта тенденция сохраниться и в этот раз.

Сразу после войны усилилась и «ядерная слепота»: International Atomic Energy Agency фиксировало, что в течение месяцев не может нормально верифицировать иранские запасы высокообогащённого урана, а также что конфликт и последующие решения в Тегеране резко сузили прозрачность. Это важно для вашей статьи: независимо от того, «про атом» переговоры или «про ракеты», ощущение неопределённости и риск неверной оценки (и, как следствие, превентивных решений) резко растут.

Что именно считать «ракетным кулаком» Ирана

В вашей логике — и она подтверждается тем, как западные и региональные источники описывают иранскую военную модель, — «ракетный кулак» не сводится к одному классу вооружений. Он состоит из четырёх взаимодополняющих слоёв:

Первый слой — баллистические ракеты малой/средней дальности (SRBM/MRBM), которые дают возможность наносить быстрые, политически «видимые» удары по базам, портам, аэродромам и центрам управления на больших расстояниях.
Второй — крылатые ракеты (наземного нападения и противокорабельные), которые могут лететь на малых высотах и усложняют задачу ПВО/ПРО, особенно при комбинированных атаках.
Третий — БПЛА (включая «камикадзе»/барражирующие боеприпасы), которые расширяют разведку и «дешёвое насыщение» каналов ПВО.
Четвёртый — «распределение угрозы» через сеть партнёров/прокси (например, Hezbollah, иракские шиитские формирования, Ansar Allah), что размывает фронт и создаёт эффект многовекторного давления.

В американских источниках однозначно отмечается: Иран имеет крупнейший в регионе запас баллистических ракет и системно работает над их точностью, летальностью и надёжностью, видя в них асимметрическое преимущество.

Баллистический арсенал: дальность, семейства, точность и «политика 2000 км»

По данным, собранным в профильной открытой базе Iran Watch (с аккуратными пометками «известно/заявлено/оценено»), Иран последовательно смещал центр тяжести от ранних жидкостных и менее точных систем к более готовым к бою твёрдотопливным ракетам, а также параллельно развивал квази-гиперзвуковые/маневрирующие решения для усложнения перехвата.

Иранская «короткая рука» 300–1 000 км — это прежде всего семейства, где твёрдое топливо и относительно короткий цикл подготовки повышают живучесть в условиях угрозы превентивных ударов. В той же таблице Iran Watch приводятся ориентиры по Fateh-110 (до ~300 км) и более дальним производным (Fateh-313 ~500 км; Zolfaghar ~700 км; Dezful ~1 000 км), а также оценочные показатели точности (CEP) для ряда систем на уровне десятков метров — с оговоркой, что независимая верификация ограничена и цифры часто опираются на сочетание заявлений, утечек и косвенных признаков.

«Средняя/длинная рука» 1 300–2 000+ км (достигающая израильской территории) связана с линией Shahab-3 и её вариантами и с более поздними системами вроде Sejjil и Khorramshahr. Reuters в актуальной справке (февраль 2026) прямо пишет о способности части иранских систем достигать 2 500 км и перечисляет Sejjil, Emad, Ghadr, Shahab-3 и Khorramshahr среди опорных названий арсенала. Конгрессовский отчёт (CRS) фиксирует, что ещё Defense Intelligence Agency оценивало максимум для иранских MRBM примерно в 2 000 км и что эту оценку повторяли американские военные в последующие годы.

Наконец, цифры количества — всегда зона тумана войны. Даже сами составители открытых таблиц подчёркивают, насколько трудно независимо оценивать запасы ракет (чаще считают пусковые, а не «тела» ракет). Генерал Kenneth McKenzie в 2022 году говорил об «более чем 3 000» баллистических ракет у Ирана; а после войны июня 2025 года израильские официальные оценки (в пересказе Iran Watch) упоминают порядок «~1 500 ракет и ~200 пусковых» в оставшемся арсенале к концу войны.

Живучесть и уязвимости: TEL, «ракетные города», производство твёрдого топлива

Проблема не только в дальности/массе боеголовки, а в способности продолжать пуски, когда по тебе уже бьют. И здесь сходятся три темы.

Первая — мобильные пусковые установки (TEL) и охота на них. Исторический опыт показывает, что даже при доминировании в воздухе уничтожить мобильные пусковые в реальном времени крайне сложно: в разборе RAND по войне в Персидском заливе 1991 года среди «главных разочарований» прямо названа неспособность reliably найти и уничтожить мобильные пусковые Scud, что породило главный вывод : воздушная мощь может быть ослепительно сильной — и всё равно бессильной против правильно организованной мобильности, маскировки и ложных целей.

Вторая — подземная инфраструктура. Reuters в феврале 2026 года описывает, что значимая часть иранских баллистических систем размещается в укреплённых подземных хранилищах («missile cities») в разных провинциях. Эта архитектура не делает ракеты «неуязвимыми», но вынуждает атакующую сторону либо тратить высокодефицитные средства поражения по ограниченному числу входов/узлов, либо растягивать кампанию.

Третья — производственная база, особенно твёрдое топливо. И здесь появляется важная связка «удары по заводам = удары по темпу войны». По сообщениям Associated Press, после войны июня 2025 года спутниковые наблюдения указывали на попытки Ирана восстановить/перестроить поражённые объекты ракетного производства, включая узкие места вроде оборудования для смешивания топлива; при этом сама публикация подчёркивала, что именно такие «прозаические» компоненты могут стать критической нехваткой для наращивания выпуска. С другой стороны, в январе 2026 года командование ракетно-аэрокосмического направления КСИР заявляло (в пересказе Reuters), что ущерб от войны устранён, а выпуск по ряду направлений стал выше, чем до июня 2025 года.

Это идеальная пара «взаимоисключающих правд»: одни источники видят технологические «узкие горлышки», другие — политически мотивированную демонстрацию восстановленной мощности.

Американская «армада»: что в регионе реально есть и какие ограничения у силы

Фактически «армада» — представляет собой комбинацию трёх вещей: сеть баз, морская ударная компонента и эшелонированная оборона от ответного удара.

Сеть баз и персонала. Council on Foreign Relations фиксировал, что у США в регионе есть военные объекты минимум на 19 площадках, из которых восемь многие аналитики считают «постоянными»; география охватывает Бахрейн, Египет, Ирак, Иордания, Кувейт, Катар, Саудовская Аравия, ОАЭ, а также крупные опорные точки вне формальной «карты Ближнего Востока» вроде Турция и Джибути. На пике напряжённости 2025 года оценка американского присутствия «около 40 тысяч» звучала от официальных лиц и пересказывалась в крупных СМИ.

Морской ударный компонент. Именно он обычно и превращается в медийную «армаду». В конце января 2026 года Reuters сообщал, что президент Donald Trump говорил об «armada» на подходе к Ирану; отдельно уточнялось, что авианосная группа с авианосцем Abraham Lincoln вошла в зону ответственности U.S. Central Command. Уже в феврале 2026 года обсуждалась даже возможность отправки второго авианосца как сигнал «готовности к худшему» на фоне не «прорывных» переговоров.

Оборона от ответного удара. Практический смысл «армады» в такой конфигурации — не только в потенциале удара по территории Ирана, но и в том, чтобы выдержать неизбежную ответку. Reuters 10 февраля 2026 года описывал по спутниковым снимкам, что на Al Udeid Air Base американцы переводили пусковые Patriot в более мобильную конфигурацию (на тягачах), что интерпретировалось как повышение готовности к иранской угрозе. В параллельной линии сообщалось о наращивании эшелонов ПВО/ПРО в регионе, включая развёртывания уровня THAAD/Patriot, — как подготовка к сценарию, в котором Иран будет бить по базам, а не только «держать лицо» заявлениями.

И здесь появляется ограничение, без которого «армада» в тексте будет неполной: политика принимающих стран. В январе 2026 года ОАЭ официально заявили, что не позволят использовать свою территорию/воздушное пространство/воды для враждебных действий против Ирана. Почти синхронно Reuters передавал, что наследный принц Mohammed bin Salman сообщил иранскому президенту о нежелании допускать использование саудовской территории или воздушного пространства против Тегерана. Это не отменяет американской силы, но резко влияет на «геометрию войны»: маршруты, дозаправка, аварийное спасение и легитимность операций превращаются в отдельный фронт.

Может ли «армада» сокрушить «ракетный кулак» без наземной операции

Если перевести вашу формулу «сокрушить ракетный кулак» на язык операционных задач, то речь идёт о четырёх целях:
а) лишить Иран возможности проводить массированные пуски;
б) снизить точность/эффективность ударов;
в) разрушить производство и запасы;
г) удержать ущерб для Израиля и американских баз ниже уровня, который вынудит к эскалации.

Теоретически морско-воздушная кампания способна нанести очень тяжёлый удар по фиксированной инфраструктуре — заводам, складам, центрам управления, крупным базам ПВО/ПРО и известным «узлам» подземной сети. Прецедент июня 2025 года показал, что США и Израиль готовы применять сочетание тяжёлых боеприпасов, высокоточных ударов и крылатых ракет по укреплённым объектам, но оценка результата даже там остаётся предметом спора: в расследованиях и утечках после ударов по ядерным объектам подчёркивалось, что степень реального разрушения подземной части может быть неопределённой, а отдельные цели (особенно глубоко защищённые) могут быть «не полностью решены» даже при применении самых мощных средств.

Но «сокрушение» в смысле быстрого и полного подавления ракетных сил без сухопутного компонента упирается в две структурные проблемы.

Первая — мобильные TEL и «охота за пусками». Исторический опыт (1991) и последующие исследования RAND системно показывают: даже при превосходстве в воздухе мобильные пусковые — одна из самых трудных целей из-за маскировки, ложных следов, ограничений разведки и проблемы подтверждения поражения. В июне 2025 года, по данным USNI News (со ссылкой на документ/оценки периода боевых действий), Израиль заявлял об уничтожении значимой доли иранских пусковых, но параллельно Иран всё равно успевал производить и проводить многочисленные пуски, что иллюстрирует: «минус треть пусковых» не равен «минус способность вести ракетную войну».

Вторая — способность Ирана восстанавливать потенциал и переносить акцент с «количества» на «качество». После войны 2025 года источники фиксировали именно этот процесс: одни — через ремонт и возвращение активности на ракетных площадках (со всеми технологическими “узкими местами”), другие — через заявления КСИР о восстановлении и росте выпуска. Плюс, переговорная логика 2026 года сама по себе показывает, что Тегеран рассматривает ракетную программу как «необсуждаемую» основу суверенитета и сдерживания — то есть любой удар по ней воспринимается как удар по политическому позвоночнику режима.

Цена ответного удара и риск расширения войны.

Reuters в январе 2026 года писал, что Иран предупреждал соседей: в случае американского удара он будет готов бить по американским базам в регионе; США на этом фоне даже сокращали часть персонала на объектах. Параллельно в открытых источниках постоянно присутствует «переключатель Ормуза»: иранские официальные лица в прошлом прямо называли перекрытие/удар по судоходству вариантом ответных действий, а энергетические ведомства США оценивают пролив как критический узел мировой нефти (порядка одной пятой глобального потребления жидких углеводородов в эквиваленте проходит через него).

Поэтому честный, аналитический (и одновременно «пафосно‑трагический») вывод звучит так: американская «армада» способна резко поднять цену иранского «ракетного кулака», временно притупить его и выбить часть его суставов (производство, склады, фиксированную инфраструктуру, элементы управления), но полностью “сломать кисть” без сухопутного компонента и длительной кампании крайне трудно — из-за мобильности пусковых, подземного базирования и политико‑географических ограничений.

История охоты на мобильные пусковые и свежий опыт 2024–2025 годов работают против обещаний «быстрой хирургии».

Заключение. Когда последствия важнее победы

В рамках данной работы мы сознательно анализировали прежде всего прямую модель противостояния США и Ирана — военную, технологическую, оперативную. Однако в действительности речь идёт не только о баллистике, флотах и системах ПВО.

Потенциальная попытка слома иранского режима неизбежно затрагивает стратегические интересы третьих держав. И здесь принципиально важно понимать: для Россия и Китай Иран — это не просто региональный игрок. Это элемент более широкой архитектуры безопасности, логистики и энергетики Евразии. О значении этих связей, транспортных коридоров, энергетических маршрутов и военно-политических соглашений мы подробно писали ранее (ссылка будет приведена отдельно).

В этом контексте гипотетическое падение иранского режима означало бы не только изменение баланса сил на Ближнем Востоке, но и прямое вторжение США в зону стратегических интересов Москвы и Пекина. Это затронуло бы их инфраструктурные проекты, энергетические расчёты, региональные союзы и общую конфигурацию евразийского пространства. И именно поэтому речь может идти не о поддержке «союзника», а о защите собственных долгосрочных интересов.

Отсюда и возможные комбинации. Они не обязательно носят публичный характер. Речь может идти о дипломатической поддержке, технологическом сотрудничестве, расширении военно-технических поставок, обмене разведданными или иных формах стратегического страхования. Суть одна: сделать сценарий силового давления на Тегеран максимально дорогим и политически рискованным.

История показывает, что даже ограниченный, но чувствительный удар по крупному американскому военному объекту, а тем более потопленный эсминец, способен резко изменить внутриполитический ландшафт в Соединённые Штаты. Потери флота — это не только военный, но и мощнейший имиджевый фактор. И любой президент, включая Дональд Трамп, неизбежно учитывает не только военный результат операции, но и её имиджевые и электоральные последствия.

Поэтому вопрос остаётся открытым. Техническая мощь американской армады не вызывает сомнений. Но в условиях, когда за спиной Тегерана стоят стратегические интересы двух крупных евразийских держав, конфликт перестаёт быть двусторонним уравнением.

И в таком уравнении решает уже не скорость удара, а глубина последствий.

Сможет ли американская армада сокрушить иранский ракетный кулак? Возможно.
Но готова ли она к геополитической цене этой победы — вот вопрос, который сегодня важнее любой военной арифметики.

А значит, главный фактор в этом уравнении — не только количество ракет или авианосцев, а готовность сторон принять последствия своих решений. И чем тяжелее эти последствия, тем уже становится пространство для стратегического манёвра.

Юрий Бочаров, политолог, Израиль