Быть или не быть
Война рано или поздно выходит за рамки фронта. Она перестаёт быть только боевыми действиями и превращается в политику, психологию и личную судьбу тех, кто принимает решения. И именно в этой точке сегодня оказался Владимир Зеленский — президент страны, которая уже несколько лет живёт в состоянии тотального напряжения, но которая всё ближе подходит к опасному рубежу: моменту, когда мир для может оказаться страшнее войны.
Мир как угроза
Когда Дональд Трамп публично заявляет, что “Путин хочет сделки”, и обвиняет Киев в торможении переговоров, это звучит как обычная дипломатическая пикировка. Однако за этими словами скрывается куда более болезненный вопрос: кто именно подпишет мирный договор и какую политическую цену он за это заплатит.
Подписание любого соглашения, предполагающего хотя бы частичную фиксацию территориальных потерь, автоматически превращает Зеленского в символ компромисса. А в странах, переживших мобилизацию, потери и разрушение экономики, символ компромисса легко становится символом уступки.
И тогда неизбежно прозвучит вопрос, который разрушает любые рейтинги: за что воевали? Мир не только завершает конфликт. Он запускает тяжёлую фазу переоценки. И именно эта фаза для Зеленского может оказаться куда опаснее фронта.
Европа и страх финала
Европа публично говорит о необходимости “защищать демократию до конца”. Но политическая реальность всегда сложнее лозунгов.
За годы войны континент резко увеличил военные бюджеты, перезапустил оборонную промышленность, расширил контракты, изменил бюджетные приоритеты и фактически перевёл часть экономики на долгосрочную военную траекторию. Это объективный процесс — и он не сводится к теории заговора. Военная экономика всегда создаёт устойчивые интересы, цепочки поставок, рабочие места и политические обязательства.
Именно поэтому внезапное окончание войны не является простым “облегчением”. Оно означает начало новой фазы вопросов:
- что дали годы поддержки?
- каковы реальные стратегические результаты?
- как оправдать экономические издержки?
И главный вопрос дня : что делать с Украиной после мира?
В НАТО Украину формально готовы поддерживать “столько, сколько потребуется”, но принимать — только при полном консенсусе. А консенсуса нет. Ни в Европе, ни тем более в Вашингтоне. За громкими заявлениями о “дверях, которые остаются открытыми”, скрывается холодный расчёт: принимать страну, находящуюся в прямом военном конфликте с ядерной державой, — это уже не символический жест поддержки, а юридическое обязательство потенциально вступить в войну. К чему Европа просто не готова.
К тому же внеблоковый статус Украины — одно из ключевых требований Москвы. И это требование, как бы публично его ни отрицали, висит над переговорами тяжёлым юридическим облаком. В результате Украина оказывается в подвешенном состоянии: её обещают защищать, но не готовы формально включать в систему коллективной обороны.
С Европейским союзом ситуация не менее показательная. Брюссель любит говорить о “европейском выборе Украины”, но когда разговор заходит о реальном расширении, выясняется, что энтузиазм заметно тускнеет. Расширение означает перераспределение фондов, давление на рынки труда, усиление конкуренции за субсидии и бюджетные потоки. И первыми начинают нервничать вовсе не абстрактные евроскептики, а страны, непосредственно соседствующие с Украиной. Они лучше других понимают экономические и миграционные последствия такого шага.
Не случайно в Мюнхене прозвучала формула о том, что “слишком быстрый мир может принести новую агрессию”. Эта фраза звучит как стратегическое предупреждение, но в ней слышится и другой мотив: страх перед тем, что мир потребует конкретных решений, чётких обязательств и честных ответов избирателям.
Парадокс заключается в том, что мир всегда расставляет точки над “i”. Он заставляет определяться, фиксировать границы ответственности и подписывать документы. Война же, как ни цинично это звучит, позволяет держать всё в режиме неопределённости — обещать поддержку, не формулируя окончательных обязательств, и откладывать трудные решения “до лучших времён”.
Ловушка для Зеленского
Для Зеленского это не абстрактная геополитика. Это вопрос его политического будущего. Война консолидирует общество вокруг действующей власти. Мир — возвращает общество к внутренней конкуренции, конфликтам, борьбе элит и выборам.
Как только будет подписан договор и прекращён огонь, немедленно возникнет вопрос о президентских выборах. И в этом моменте начинается настоящая политическая математика. Подписав договор лично, Зеленский становится ответственным:
- за территориальные уступки;
- за неопределённость в сфере безопасности;
- за отложенное членство в ЕС;
- за отсутствие гарантий в НАТО;
- за состояние разрушенной экономики.
И при таком раскладе шансы на повторное избрание стремительно сокращаются. Мир, подписанный на условиях компромисса, — это не победный плакат на избирательном участке, а тяжёлый багаж, с которым идти к урнам почти невозможно.
А потеря президентского поста в его случае — это гораздо больше, чем просто утрата кабинета и охраны. В украинской политической традиции проигрыш выборов редко означает тихий уход в мемуары. Это означает политическую ревизию, пересмотр решений, аудит договорённостей, парламентские комиссии, громкие расследования и обязательную публичную демонстрацию “восстановления справедливости”.
Любая новая власть, особенно пришедшая на волне усталости от войны, будет стремиться максимально дистанцироваться от предшественника. И лучший способ это сделать — начать масштабную переоценку всего, что было сделано до неё. Под лозунгами очищения системы, обновления страны и борьбы с “перекосами военного времени” легко запускаются процессы перераспределения влияния и активов, вплоть до полного «раскулачивания». В украинской политике это не исключение — это почти традиция.
Поэтому поражение на выборах означает не просто смену фамилии на табличке. Это означает демонтаж политической конструкции, построенной за годы войны, с последствиями, которые могут оказаться гораздо серьёзнее, чем просто утрата должности. Именно поэтому для Зеленского мир — это не точка в конфликте. Это начало фазы персонального риска, в которой ставки становятся не политическими, а экзистенциальными.
Поэтому мир для Зеленского — это не точка. Это начало другой борьбы.
Стратегия отсрочки
И вот здесь начинается самая тонкая часть всей конструкции. Зеленский не произносит жёсткого “нет” миру — это было бы слишком прямолинейно и слишком рискованно. Он говорит иначе, гораздо изящнее: “Пусть решит народ”.
Референдум звучит безупречно. Это высшая форма демократии, торжество народного суверенитета, передача окончательного решения не одному человеку, а всей нации. Формула политически почти безупречная. Зеленский позиционирует себя не как архитектора компромисса, а как гаранта народной воли: как решит народ — так и будет. Президент не диктует, он лишь исполняет.
Однако за красивой оболочкой тут же следует уточнение: референдум невозможен во время активных боевых действий. Значит, требуется прекращение огня. И не символическое, а как минимум на несколько месяцев — для подготовки, организации, обеспечения процедуры, безопасности, наблюдателей и всего остального.
С точки зрения Киева это звучит как логичная последовательность: сначала тишина, потом голосование. При этом никто не говорит о том, что в период этой “тишины” прекращаются поставки вооружений, военное планирование или дипломатическая активность. Война формально заморожена — но инфраструктура войны продолжает функционировать.
С точки зрения Москвы это выглядит иначе: как стратегическая пауза, которую противник может использовать для перегруппировки, укрепления позиций, восстановления сил и наращивания потенциала. И, укрепившись, никто не может дать гарантию, что при первом же удобном или “непредвиденном” поводе прекращение огня не будет нарушено, а боевые действия не возобновятся с новой интенсивностью.
Именно поэтому идея референдума зависает в воздухе. Она слишком прозрачна как инструмент отсрочки, слишком удобна как способ выиграть время и слишком элегантна как политическая страховка.
Но для Зеленского важен не сам результат. Важен сам жест. Он предложил. Он продемонстрировал готовность. Он публично заявил, что не боится народного решения. А если референдум не состоялся — значит, противник не дал возможности “посоветоваться” с нацией.
Таким образом, риторика о референдуме выполняет ключевую функцию: она позволяет отодвинуть реальные переговоры, не произнося прямого отказа, и одновременно снять с себя персональную ответственность за их срыв. В этой конструкции мир не отвергается — он откладывается. И откладывается достаточно изящно, чтобы выглядеть как проявление демократической принципиальности, а не как политический манёвр.
Круг легитимности и игра на время
Россия настаивает: мир должен подписывать избранный президент. И в этом есть формальная логика — документ, подписанный лидером с истёкшим мандатом, может быть поставлен под сомнение будущей властью.
Зеленский отвечает: выборы невозможны до прекращения огня. Получается замкнутый круг: без перемирия нет выборов, без выборов нет “полной легитимности” для мира, без мира нет перемирия. И в этом круге удобно ему существовать. Потому что каждый шаг вперёд требует личного риска.
Но здесь начинается другая игра. Периодически в медиапространстве появляются утечки: Зеленский готов к выборам, он не против объявить дату, он обсуждает сценарии. Это создаёт ощущение движения. Это снижает давление.
Готовность к выборам позволяет просить партнёров о продолжении поддержки: если страна идёт к демократической процедуре, её нельзя оставить без помощи. Если подготовка требует месяцев, значит, помощь должна продолжаться.
Таким образом, тема выборов становится не только внутренним вопросом, но и элементом внешней дипломатической тактики.
Политика — это искусство выигрывать время. А время в войне — главный ресурс.
Актёр и последняя сцена
Да, Зеленский был актёром. И сегодня это не о профессии — это о манере поведения. Он чувствует момент, держит паузу, говорит правильные слова и никогда не закрывает дверь окончательно. Но и не входит в неё, если за ней — личный риск.
Все участники процесса защищают свои интересы — это нормально для политики. Трамп требует скорости и сделки. Европа требует принципиальности и продолжает финансировать войну, потому что резкий мир заставит её отвечать перед собственными избирателями. Москва требует уступок до гарантий. Каждый действует рационально в рамках своей логики.
Но у Зеленского ставка иная. Для Вашингтона это один из внешнеполитических треков. Для Европы — стратегический баланс. Для Москвы — геополитический расчёт. Для него — это личная перспектива после войны.
Мир, подписанный на условиях уступок, может перечеркнуть его политическое будущее. А потеря власти в украинской политике — это не просто смена кабинета и не формальный уход из резиденции. Это расследования, дистанцирование новой элиты и неизбежная переоценка принятых решений. Именно поэтому мир для него перестаёт быть символом спасения страны и превращается в личную точку невозврата. И, возможно, понимая, чем может закончиться этот акт, Зеленский не спешит произносить свою финальную реплику и ставить подпись под документом, который станет не только мирным соглашением, но и последней сценой его политической роли — тем самым “быть или не быть”, которое уже не театральная цитата, а реальный выбор.
Партнёры это видят. Одни подыгрывают, потому что сами боятся финала. Другие давят, потому что хотят зафиксировать результат. Но ни одна из сторон не готова взять на себя цену первого шага.
И пока политики балансируют между собственными расчётами, зрителям приходится платить не рейтингами и не репутации, а судьбами
Марк «с» Колярский
Материал подготовлен экспертами Института исследований информационных войн.
