«…и светла Адмиралтейская игла…» (из книги…

…Но Домжуром Невский не заканчивался; укрощенные кони Клодта копытили воздух, Аничков дворец, превращенный большевиками в Дворец пионеров и школьников, упирался боком в «Катькин садик», — в сквер с памятником Екатерины Великой посредине, — а та поводила рукой в сторону Публичной библиотеки, а за библиотекой текла шумная, бесшабашная Садовая, пересекавшая Невский.

«Голова моя садовая…», бормотал Виталий, подходя к Садовой улице.

Здесь воспоминания разделялись на детские и взрослые. Садовая 26 – это Суворовское училище; здесь Виталий учился, возмечтав стать военным и здесь его настигла первая в жизни глобальная катастрофа – здесь ему сообщили, что его родители погибли в авиакатастрофе.
— Крепись, сынок! – сказал ему седовласый полковник, директор училища, — будь мужчиной…
Виталий стоял оглушенный, не смея вымолвить и слова, он отказывался верить услышанному, мир на миг перестал существовать для него.
Потом, лет десять спустя, он вычитал у Давида Самойлова такие строчки:
«И плачу над бренностью мира
Я, маленький, глупый, больной…»
Плакал. В подушку. Так, что никто не мог заметить его слез.

С Садовой связано и взрослое воспоминание: недалеко от площади Мира, бывшей Сенной, в небольшой коммунальной квартире здесь жила странная женщина – художница и историк искусства; она была на десять лет старше Виталия, но почему-то любила его безумно, любила его глупые суждения, его больные фантазии, любила, как любят маленького ребенка, и учила открывать мир в его многоцветии, вслушиваться в музыку слогов и звуков. У нее существовала своя теория восприятия слова – она считала, что своеобразную – эмоциональную и смысловую — окраску слову придает именно слог.
«Виталий, милый, ты только вслушайся, — говорила она, когда они лежали в постели, тесно прижавшись друг к другу, — слово «парфюмерия»… Что придает ему ощущение запаха, нечто волнующего и даже возбуждающего? Ну, конечно, слог «фю». Или, скажем, возьми слово «конструктор»? Угловатость, жесткость, логичность, заданность. Все это в слоге «струк» — на нем, как на фундаменте, покоится слово. «Бутербродная». Что, милый? Верно – «брод»; «Бутербродная» — это брод, который надо перейти, перекусить, на ходу, на бегу, торопясь, чтобы потом жить дальше…»
Она могла фантазировать так до бесконечности.

Как-то раз она так сильно захотела близости с ним, что пришла к нему в два часа ночи, ушла под утро, но вместе с Виталием, и они шли пешком, к ее дому, и снег кружился, набрасывая на землю, дома, проспекты брюссельские кружева…

«…Интересно, она еще жива?» — думал Виталий о своей художнице, глядя на пеструю ленту Садовой, — «Дай Бог, чтобы была жива…»

Синева неба навевала легкую грусть, качались деревья, качался «Гостиный двор», плыл по воздуху Казанский собор, «имя Зингер возносил» Дом книги, Мойка отражала в своих водах бывшую кондитерскую Вольфа, за ней кривая, как ятаган, улочка неуловимым взмахом выводила любопытствующих к Арке генерального штаба, а за ней красовался Александрийский столп, Дворцовая площадь и Эрмитаж. Те же, кого это нисколько не интересовало, продолжали упрямо идти по Невскому, чтобы, в конце концов, уткнуться в надменное Адмиралтейство.

«…И светла – адмиралтейская игла…» — так Виталий обычно подводил итог своей прогулки по самому лучшему в мире проспекту – Невскому проспекту…