Александр ФИТЦ. ЛЕГЕНДЫ СТАРОГО ТАШКЕНТА И ДРУГИЕ ИСТОРИИ-4

   Город юности запомнился тенью каштанов, запахом шашлыков, шелестом фонтанных струй, сердитым треньканием трамваев, и ещё незыблемой убеждённость, что завтра будет лучше, чем сегодня.

А то и не один. Были они и у Ташкента – куранты, «чучело» на сквере, базар в старом городе и Алайский рынок, парк имени Тельмана и ещё поэт Файнберг.

Куранты по проекту архитектора А. Мухамедшина соорудили в центре Ташкента в 1947 году как монумент в честь победы в Великой войне. Архитектурно их стела, которую венчают часы с боем, была выполнена в традициях сталинского ампира. Но не это главное. Куранты имели тайну, о которой мало кто знал, а знающие предпочитали помалкивать. Но всё по порядку.

	Portion of entrance door on right side of Tillia-Kari. Samarkand

В 1945 году в Ташкент с фронта возвратился сержант Ишия Айзенштейн. Возвратился по трём причинам. Во-первых, он призывался отсюда. Во-вторых, потому, что задумал осчастливить город весьма выгодным для себя подарком, а в-третьих, чтобы стать отчимом моего приятеля Олега Каца. Но в ту весну, ни Ишия Абрамович, ни тем более Олег Иосифович, с которого я начну повествование, об этом не догадывались. Прежде всего, потому, что последний тогда ещё не родился.

Сказать, что Кац был лучшим моим другом нельзя, но, то, что надежным – факт. А ещё он был работящим, весёлым, искренне любил жену, обоих своих детей, что, впрочем, не мешало ему регулярно баловать вниманием также других представительниц лучшей половины человечества.

На жизнь, по советским меркам весьма достойную, он, кроме журналистики зарабатывал писанием «левых» диссертаций о всевозможных агропромышленных премудростях вроде повышение урожайности хлопчатника и методах борьбы с насекомыми-вредителями.

В среде богатых, но не обременённых знаниями аборигенов они высоко ценились, и наверняка Кац так и продолжал бы ваять эти свои трактаты, но возник Миша со своей перестройкой, и многие, в том числе он, поняли: нужно паковать чемоданы.

Помню, перед отлетом на свою историческую родину из аэропорта Шереметьево он специально приехал ко мне на другой конец Москвы, чтобы проститься.

– Ты знаешь, – сказал Олег в теперь уже очень далёком 1990 году, – у меня такое чувство, что больше не увидимся.

– Увидимся, – успокоил я его.

– Думаешь? – посветлел взглядом он. – Хорошо бы. Если это случится, то я диссертацию тебе подарю. По осеменению крупнорогатого скота. У меня одна осталась. Ну а защитить её пару пустяков. Эх, жаль с собой взять не догадался, а теперь она в багаже.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я друга. – Я тоже что-нибудь тебе подарю.

– Только не говори, что. Обожаю сюрпризы, – посерьезнел Олег.

– А я и сам не знаю, – успокоил я его.

… Спустя годы, уже в Мюнхене, от нашего общего друга Геннадия Плетинского я узнал, что в Израиле Кац получил какое-то наследство, а ещё у него обнаружился дядя-адмирал, который был в числе создателей военно– морского флота Израиля.

На первых порах Кац поселился в посёлке миллионеров Мехморете, но, заскучав среди этой публики, ни слова не говорившей по-русски, предпочитающей беседы с психоаналитиками дружескому застолью, а жёны, которых отказывались верить в любовь с первого взгляда, перебрался в столицу Самарии город Ариэль.

Там он создал небольшую охранную фирму, и с пистолетом на боку стал ездить по еврейским поселениям и заключать договоры на охрану, попутно крутя никого и ни к чему не обязывающие шашни с наивными поселянками. И я, искренне порадовавшись за друга, сделав вывод: везёт не только дуракам, но и хорошим людям тоже. Главное – не изменять своим привычкам.

По случаю я приобрел совершенно обалденную летнюю адмиральскую фуражку, севастопольского пошива, т. е. лучшую, что шили в СССР, чтобы подарить её Кацу. И уже собрался в Израиль, как узнал, что Олег перебрался в Австралию, где у него тоже обнаружились какие-то родственники.

Вручение подарка, и соответственно получение обещанной диссертации передвинулось ещё на несколько тысяч километров. Но меня это не опечалило, да и не в том суть, где мы с Олегом встретимся, а в его
отчиме дяде Саше, которого вообще-то звали Ишия Абрамович, но это по паспорту, а вот по факту – Александром.

С фронта, как известно, все везли трофеи.

Помните у Высоцкого:

У тети Зины кофточка
С драконами да змеями,
То у Попова Вовчика
Отец пришел с трофеями.

Трофейная Япония,
Трофейная Германия…
Пришла страна Лимония,
Сплошная Чемодания!

Тащили все: маршалы волокли эшелонами, генералы – вагонами, офицеры – чемоданами, рядовые – солдатскими «сидорами»…

Привез трофей и сержант Айзенштейн, бывший по гражданской профессии часовым мастером, а в армии служивший в интендантских частях, где занимался наладкой стереотруб, артиллерийских прицелов, а ещё ремонтом наручных и карманных часов большим и малым армейским начальникам. Так вот, трофей в родной Ташкент привёз он не солдатский, а генеральский.

Написал это и подумал: некрасиво получается, будто американцы с англичанами ничего не тащили. Ещё как, по их же собственным воспоминаниям тащили, и на фоне грабежа, который они устроили, действия советских солдат, выглядели не более чем шалостями.

Помните Янтарную комнату, которую до сих ищут, то в горах Тюрингии вблизи Хайдельберга, то на соляных копях «Виттекинд» в Нижней Саксонии, то на дне горного озера в Австрии?

А ведь она, как считают люди информированные, давно в США, так как союзнички вывезли её ещё в 1946-м. Но место, где она теперь находится, основательно засекречено.

Речь ведь идёт о национальном достоянии России, оцениваемым в десятки, если не сотни миллионов долларов.
Известный советский писатель, сценарист, создатель журнала «Детектив и политика» и газеты «Совершенно секретно» Юлиан Семёнов, ряд лет, занимавшийся поиском Янтарной комнаты, вроде бы выяснил адрес этого «секретного места» за что и был ликвидирован.

По крайней мере, его близкие товарищи и коллеги убеждены: обширный инсульт, который якобы с ним случился в 1990-м, был никакой не инсульт, а отравление. Правда, при этом часть из них склоняется к версии, что устранили Семёнова всё же не из-за Янтарной комнаты, а потому, что он влез в тему под кодовым названием «золото партии»… Впрочем, мы крепко отклонились от магистральной темы.

	Tillia-Kari from Uluk-Bek. Samarkand

Пора возвращаться к сержанту Айзенштейну и его трофею. Итак, наш сержант, заручившись разрешением командира полка майора Смирнова, с помощью друзей-приятелей и подъёмного крана снял с башни ратхауза, т. е. дома советов восточно-прусского города Алленштейна, огромные часы, погрузил их на железнодорожную платформу, которую прицепили к составу, отправляющемуся в СССР. Попутно сержант Айзенштейн выправил у
коменданта этого города – полковника Соколова необходимые документы, чтобы часы, куда-нибудь в другое место не оттарабанили.В том же апреле 1945-го Александр Абрамович выяснил: здание ратхауза возвели в 1620 году, тогда же установили часы, а значит им никак не менее 300 лет. То есть – раритет, а ни какой-нибудь майсенский сервиз, комплект серебряной посуды, велосипед, или пара швейных машинок «Зингер», которыми затоваривались его коллеги. Их, если действовать с головой, ох, как хорошо можно пристроить.

По пути, как он вспоминал, особых приключений с часами не случилось и летом 1946-го они прибыли в столицу Узбекистана, где демобилизовавшийся из армии сержант Айзенштейн приступил к осуществлению разработанного им плана, а именно – реализации часов местным властям.

Своё предложение он мотивировал тем, что у такого во всех отношениях прекрасного города нет своих собственных часов. И это непорядок, ибо, во-первых, они Ташкент украсят, а во-вторых, каждый трудящийся, который пока не обзавелся хронометром, навсегда избавится от необходимости отвлекать прохожих вопросом типа: «Скажите, пожалуйста, который час?»

Власти бывшего сержанта выслушали, похвалили, но приобретать часы отказались, сославшись на отсутствие свободных денег в городской казне и то, что это – трофей. И они были правы. В ситуации, когда «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё» покупать то, что и так наше более чем глупо. Айзенштейн, конечно, расстроился, вспомнив, сколько всякого пришлось ему вытерпеть, пока часы добрались до Ташкента.

И не то с горя, не то в отчаянии, а по одной из версий из чувства лютого патриотизма решил взять и подарить их городу. Правда, с условием, что рядом с местом, где их установят, будет находиться его часовая мастерская, а ещё он получит право заводить часы раз в неделю, ну и конечно ремонтировать, если это потребуется.

– Хорошо, мы подумаем, – ответили Александру Абрамовичу, в городском комитете партии. А потом спросили: – Ну а вы сами-то определились, куда эти ваши часы приспособить? Где установить?

– Конечно, определился! – воскликнул Айзенштейн. – На самую верхушку башни, где, они и находились.

– Какой башни? – не поняли главные ташкентские коммунисты.

– Той, которую построим, – испугавшись, что задуманный им гешефт накроется не медным, а скорее цинковым тазиком, – воскликнул Александр Абрамович. – Да, да – в центре нашего прекрасного города! И башня эта будет не прусско-милитаристская, а исключительно родная, т. е. узбекская, олицетворяющая великую Победу!

Ух, – дрожащим тембром вымолвили ташкентские коммунисты. – Значит, башню говорите, а на неё часы.

– Конечно! И хорошо бы напротив памятника товарищу Сталину, чтобы он их тоже видел.

– Ох, – сказали хором коммунисты.

– Ступайте, пожалуйста, домой товарищ Айзенштейн. Мы с вами свяжемся.

	House in Samarkand

И Айзенштейн ушёл, а главные коммунисты стали думать, как поступить в этой ситуации. Отказать сержанту боязно. Он же не успокоится. Начнет писать, жаловаться. Согласиться с ним? А как на это наверху прореагируют? Легко сказать: «башню построить». И где?! Рядом с трассой, по которой первый секретарь ЦК товарищ Юсупов чуть не каждый день ездит!

А если террорист на эту башню влезет да притаится? Или сумасшедший, какой? Что тогда? О-хо-хо, ну и задачку задал этот Айзенштейн, лучше бы вагон наручных часов привез или швейных иголок, чем эти фашистские куранты. Нужно идти в ЦК, к самому товарищу Усману Юсупову, а уж он решит. С Москвой в случае чего посоветуется.

Но, как вскоре выяснилось, зря волновались. В ЦК инициативу одобрили. Ташкентский горком совместно с горисполкомом моментально приняли соответствующее постановление, на основании которого была создана бригада по проектированию и возведению курантов в национальном, т. е. восточном, стиле, в которую включили и Александра Абрамовича.

В проведённом творческом конкурсе предпочтение отдали проекту, предложенному архитектором Мухамедшиным и инженером Левченко. Художественное оформление башни курантов доверили бригаде возглавляемой известным резчиком по ганчу Ширину Мурадову.

Кстати, чуть позже именно он участвовали и в оформлении здания Академического Большого Театра им. Алишера Навои, которое по проекту архитектора Алексея Щусева возводили, в том числе японские военнопленные из Квантунской армии, специально переправленные в Ташкент с Дальнего Востока, но это, как принято говорить, другая история.

Так в 1947 году, аккурат к 9 мая, в самом центре Ташкента у сквера появились куранты с часами на макушке, малиновый звон которых, особенно в ночное время, слышен далеко окрест. Александра Абрамовича избрали почётным гражданином узбекской столицы и назначили официальным смотрителем курантов.

Проще говоря, Ташкент получил часы с приданным.

Смазывал, чистил от грязи, что-то подтягивал и заводил часы дядя Саша не безвозмездно, а за сто рублей в месяц.

А в то время, имеется в виду брежневский застой, когда я с ним познакомился, это были деньги. Плюс мастерская в районе Дархана, т. е. совсем рядом, в которой никакие проверяющие и контролёры по понятным причинам его не беспокоили. Плюс авторитет, гарантирующий не только место в президиумах всевозможных собраний, пленумов и конференций, но и специальный продуктовый поёк, медицинское обслуживание во втором стационаре.

– Представляете, чем бы всё закончилось, если бы у меня тогда часы купили? – спрашивал он иногда у своих друзей и многочисленных родственников, сидя за щедрым узбекским достарханом.

– Чем? – с той же интонацией отвечали те вопросом на вопрос, хотя давно и многократно слышали ответ.

– А ничем, – хохотал Айзенштейн, поднимал рюмку и произносил свой традиционный тост, мол, выпьем друзья, за то, чтобы у нас всё было и нам за это ничего не было!

Но однажды над Александром Абрамовичем сгустились тучи, а в куранты едва не угодила молния. К счастью в переносном смысле, то есть, не электрический искровой разряд, который случается в атмосфере, а в виде делегации, прибывшей из тогда ещё братской Польши.

В ходе экскурсии по «жемчужине советского Востока» шановни панове вдруг узнали в курантах, к которым их торжественно доставили на «Чайках» и «Волгах», родные часы, снятые с ратуши города Ольштына, который до 1945 года вообще-то именовался Алленштейном и входил в состав Германии.

Ну, а узнав весьма недвусмысленно стали намекать, что без этих самых часов ольштинцам очень грустно и если они о чём мечтают, так о единственно чтобы снова водрузить эти самые часы на их законное место.

Шараф Рашидович (Ш.Р. Рашидов в описываемый период являлся первым секретарем ЦК Компартии Узбекистана), которому обо всём моментально доложили, понимающе улыбнулся и распорядился уладить зарождающийся конфликт.

В итоге польским товарищам пообещали не то дополнительный эшелон с хлопком, не то партию бухарских ковров, которыми они могли застлать не только все полы в ольштынской ратуше, но заодно утеплить ими потолки, и те, успокоившись, убыли на родину. Естественно и тогда и позже эта «братская сделка» хранилась
в глубочайшей тайне, хотя по нынешним временам выглядит она детской шалостью.

   Кстати, знаете ли вы, что, кроме Александра Абрамовича трофейные башенные часы в СССР из Германии привёз ещё один человек? И зовут его Георгий Константинович Жуков?

Реквизированные часы Жуков распорядился доставить в Свердловск, как назывался тогда Екатеринбург, но он не был часовщиком и вообще не особо следил за сохранностью часового механизма курантов, поэтому в столицу Урала он привёз кучу металлолома. Впрочем, понять маршала можно. Разве мог он при всей занятости уследить за добром, которое вёз из Германии?

Одной только мебелью из карельской берёзы, красного и орехового дерева с обивкой золотистым и малиновым плюшем, голубым и зелёным шёлком он забил семь (!) железнодорожных вагонов. А в других вагонах отправил 55 картин, свыше четырех тысяч метров различной ткани, 323 собольи, лисьи, обезьяньи, котиковые, каракулевые шкуры, ковров и гобеленов, скульптуры, напольные часы из Потсдамского и других дворцов Германии.

А ещё антикварные столовые и чайные сервизы, несколько ящиков серебряной посуды, аккордеоны, рояли, охотничьи ружья, фарфоровые вазы, бронзовые статуэтки, сундук набитый драгоценностями, огромное количество книг в кожаных переплётах с золотым тиснением исключительно на немецком языке, которым ни маршал, ни его домочадцы не владели… Всего не перечислить.

Но лучший друг советских физкультурников, полярников, шахтёров, пограничников, пионеров, колхозников, женщин, лётчиков и вообще всего прогрессивного человечества, включая прокуроров, тов. Сталин был в быту человеком скромным и неприхотливым.

И от ближайших соратников он ожидал того же, но те его иногда огорчали. За это он их наказывал.

	Shepherd. Samarkand

Вот и в июне 1946 года соответствующие органы начали расследование по так называемому «трофейному делу», в числе фигурантов которого оказался также «маршал Победы».

В объяснительной на имя секретаря ЦК ВКП (б) А.А. Жданова Г.К. Жуков написал: «… Я признаю себя очень виноватым в том, что не сдал всё это ненужное мне барахло куда-либо на склад, надеясь на то, что оно никому не нужно. Я даю крепкую клятву большевика – не допускать подобных ошибок и глупостей. Я уверен, что я ещё нужен буду Родине, великому вождю т. Сталину и партии».

Ему поверили, но с должности Главкома сухопутных войск – замминистра Вооруженных Сил СССР всё же сняли, направив командующим войсками Одесского округа.

Но затем выяснилось, что он, как сказано постановлении Политбюро «О т. Жукове Г. К., Маршале Советского Союза», принятом 20 января 1948 г.: «тов. Жуков злоупотреблял своим служебным положением, встал на путь мародёрства, занявшись присвоением и вывозом из Германии для личных нужд большого количества различных ценностей. В этих целях тов. Жуков, давши волю безудержной тяге к стяжательству, использовал своих подчинённых, которые, угодничая перед ним, шли на явные преступления…»

4 февраля 1948 г. приказом министра обороны Николая Булганина Жуков был переведён на должность командующего Уральским военным округом и отправился в Свердловск вместе с … часами, которые по его приказу были сняты с одной из лютеранских кирх в Германии и которые комиссия у него почему-то не реквизировала.

Но в отличие от Александра Абрамовича Айзенштайна городу он их дарить не стал, а передал втихаря. Мол, делайте с ними что хотите.

Посовещавшись, свердловские товарищи решили надстроить здание Горсовета, установив в ознаменование Великой Победы на нём шпиль, а в нём часы, полученные от Жукова. Мастера Уральского электромеханического завода эти часы отремонтировали и вскоре, как и ташкентские, они тоже стали символом города.

Правда, запустили их через 6,5 лет после ташкентских – 7 ноября 1953 года. И ещё никто из поляков или немцев возвратить их на прежнее место пока не озвучил.

Следующий символ Ташкента – «чучело» – находилось совсем рядом с первым, т. е. Курантами. Это была установленная на мраморный постамент огромная, выполненная в совершенно не характерном для соцреализма стиле модерн, голова Карла Маркса с развивающейся гривой волос и тугой бородой.

Но под этим именем, (которое, кстати, псевдоним – настоящее имя апостола коммунистов Мозес Мордехай Леви), фигурировал он исключительно в справочниках и путеводителях. А вот народ упорно называл основоположника «чучелой» и реже «Карлой-Марлой».

Естественно, символом он был не потому, что написал «Капитал» и взбудоражил ниспровергателей размеренной жизни и стабильности, а потому, что стоял в центре сквера, в котором обожали встречаться влюбленные и футбольные болельщики.

Едва Узбекистан обрёл независимость, как голову основоположника куда– то уволокли, а на её место водрузили бронзового Амира Тимура, более известного, под именем Тамерлан, верхом на бронзовом же коне.

Эту пару отлили в Питере в мастерской вездесущего Зураба Церетели. Причём, что удивительно – обе ноги у Тимура были и остаются одинаковыми, а ведь он, как известно, был хромой. Но узбекские власти решили: наш национальный герой и символ хромым быть не может!

В отличие, например, от бразильцев, которые ни капли не стесняются и не пытаются скрыть хромоту своего кумира – Мануэля (Манэ) Франсиско дос Сантоса, более известного, как Гарринча (1933-1983 гг.), считающегося лучшим правым крайним нападающим в истории футбола.

А у него, между прочим, кроме того, что левая нога была на 6 см. короче правой, с детства был деформирован позвоночник, а ещё он страдал косоглазием. И ничего!

Бразильцы и миллионы футбольных фанатов во всём мире продолжают им восхищаться и любить!

25 января 2010 года в Рио-де-Жанейро, около западной трибуны стадиона «Ботафого», был торжественно установлен 2,5 метровый памятник Гарринчи, работы скульптора Эдгара Дювивьера и все вышеперечисленные недостатки в нём присутствуют. Хотя ташкентских товарищей понять можно.

О двух других символах столицы Узбекистана – базаре в старом городе и Алайском рынке в некогда, так называемой его европейской части – говорить не буду, ибо, если кто, пусть даже мельком видел их – вряд ли забудет. Единственно замечу, что Алайским рынок называется благодаря всеми ныне забытому Алайскому походу.В июле-августе 1876 года из Ташкента отправилась военно-научная экспедиция, завершившаяся присоединением к Российской империи южной части современного Кыргызстана.

Руководил ею генерал-майор Михаил Скобелев, впоследствии выдающийся русский военоначальник и стратег, генерал-адъютант, участник не только Среднеазиатских завоеваний Российской империи, но и Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., освободитель Болгарии, вошедший в историю под именем «Белый генерал».

В своём донесении от 23 октября 1876 года командующему войсками Туркестанского военного округа он писал: «Каракиргизы, населяющие горную полосу, приведены в покорность, между ними учреждено русское
управление…

Отныне эти кочевники, не признававшие ничьей власти, русские поданные. Выяснилось положение наше на Кашгарской границе. Покончены недоразумения с Каратигеном.

Открыты совершенно неведомые европейцам страны, причем нанесено на карту около 25 тысяч квадратных верст»25. Иными словами этот поход оказался настолько плодотворным, что в его честь назвали улицу на тогдашней окраине Ташкента, а потом и ставший впоследствии знаменитым рынок, который теперь располагается в центральной части города.

 Ещё один символ – парк культуры и отдыха имени Тельмана, который был, пожалуй, самым уютным в Ташкенте.

	General view of Chapan-Ata Mountain. Samarkand

   Фридрих Дюршмитт, обосновавшийся в Ташкент ещё в XIX веке, являлся крупнейшим поставщиком в Европу бараньих и говяжьих кишок, а также мясокостной муки. В 20-е годы сад передали республиканскому техникуму
лесного хозяйства, а позже преобразовали в парк культуры и отдыха. А в доме Дюршмиттов разместилась музыкальное училище.Здесь, в тени акаций, каштанов, лип, сосен и уксусных деревьев стала регулярно собираться особая публика и царила особая, как говорила моя приятельница певица Наталья Нурмухамедова, «интеллектуальная атмосфера».

Здесь в уютных и благожелательных павильонах всегда можно было выпить кружку-другую прохладного пива, которое подавали в графинах и заказать изумительный по вкусу шашлык. А, скажите, что может быть прекраснее, когда ты ещё не обременен мыслями о холестерине, а о существовании налоговой декларации
даже не догадываешься?

Ещё с середины 70-х сюда стали приезжать чехи со своими аттракционами, музыкой, гремевшей на всю округу, жвачкой, мягкими игрушками, которым цена копейка, но которые было принято считать чем-то особым, а ещё атмосферой далёкой заграницы и непрекращающегося праздника.

Спустя годы, уже живя в Мюнхене, я познакомился с Ярдой Клудским – одним из отпрысков выдающейся чешской династии цирковых артистов Клудских, которые для своей страны то же, что, допустим, Дуровы для
России.

Давняя приятельница нашей семьи Оля Ганина вышла за Ярду замуж и переехала из Гродно в Брно. Ну а ещё раньше она, как и мы, жила в Ташкенте. Вот так я и познакомился с Клудским, который был уже не циркачом, а очень авторитетным экспертом по антикварным полифонам и граммофонам.

И вот однажды, сидя в уютном баварском ресторанчике, и беседуя о том, о сём, я вдруг узнал, что в 70-е прошлого века он вместе с чехословацким Луна-парком гастролировал в Ташкенте.

_________________________________________________________

25 «Алайский поход генерала Скобелева», http://www.fergananews.com/articles/7035

Было интересно услышать его впечатления о той, давно ушедшей нашей жизни, исчезнувшей стране и конкретно о Ташкенте. И я их услышал.

Кстати именно в этом парке, загримированном под Ленинград военного времени, когда в Ташкент эвакуировали массу творческой и прочей интеллигенции, снимался некогда очень популярный, в том числе благодаря песням, написанным на слова Владимира Агатова Никитой Богословским фильм «Два бойца».

В нём играли Борис Андреев, Марк Бернес, Янина Жеймо…

Как позже рассказывал Никита Владимирович: «Однажды ко мне пришёл режиссер Леонид Луков и сказал, что без хорошей песни никак не получается сцена в землянке. И при этом так талантливо рассказал и даже показал, какая она должна быть, что я сел к роялю и сыграл всю мелодию от начала до конца без единой остановки именно в том виде, в котором она вошла в фильм».

Так, собственно и родилась и ныне популярная «Тёмная ночь». А уж, сколько было её вариантов, которые радостно горланило хулиганьё, заглушая Бернеса на демонстрации этого фильма в ташкентских кинотеатрах:

Тёмная ночь,
Только пули свистят по степи.
Один пуля всю ночь напролёт
За узбеком гонялся.

или

Тёмная ночь,
Один пуля застрял в проводах,
Другой пуля всю ночь напролёт
За грузином гонялся.
Бедный грузин,

Он от пули всю ночь убегал,
Но злой пуля его догонял,
В толстый жопа втыкался.

Но это было позже. В брежневский застой и горбачёвскую перестройку. А вот раньше зал, как правило, плакал.

… К середине 80-х парк Тельмана стал чахнуть. Сначала исчезла живая музыка – духовой и симфонический оркестры, замечу очень профессиональные, игравшие в выходные и праздничные дни. Потом закрыли шахматный клуб, кружки по интересам, летний кинотеатр…

Теперь парк Тельмана носит имя Мирзо Улугбека.

Почему – загадка. По крайней мере, для меня. Ведь Улугбек, как известно, был правителем Самарканда. Ну а прославился, как выдающийся астроном, астролог, математик и вдруг… парк культуры и отдыха.

Хотя, с другой стороны, вождь немецких коммунистов, едва не главный политический оппонент Адольфа
Гитлера Эрнст Тельман на ниве культуры и отдыха тоже никак себя не проявил. Но к нему, точнее имени, которым назвали этот парк в 1934 году, ташкентцы привыкли, никак не ассоциируя его с политическими бурями первой половины ХХ века, сотрясавшими Европу.

	On the Siab River. Samarkand

Привыкнут, наверное, и к Улугбеку. Но будет это, точнее уже есть, другой парк и другое время. Ну а парк Тельмана, о котором я здесь вспоминаю, в значительной степени был связан с поэтом и сценаристом Александром Файнбергом, жившим совсем рядом на улице Пушкинской, переименованной в мае 2008 года в Мустакиллик.

В парке Файнберг иногда читал свои стихи, знакомился с женщинами, выпивал с друзьями, дебоширил, но элегантно, хотя, если того требовали обстоятельства, мог оппонента и отдубасить.

Его здесь знали все и он всех знал. Осмелюсь утверждать, что в 70-е и последующие годы не было в Ташкенте человека, который бы не слышал имя Файнберга даже будучи равнодушным к поэзии и вообще к литературе.

В те времена гражданин нигде официально не работающий считался тунеядцем и подвергался массе неприятностей со стороны общественности и милиции. Но если он состоял членом какого-нибудь творческого союза, то мог не работать, то есть быть свободным художником. Саша им был.

И поэтому по утрам, когда весь советский народ трясся в автобусах, стоял у кульманов, мартеновских печей или собирал очередной урожай, неторопливо прогуливал своего красивого и очень умного пса по кличке Грэй.

Про эту неразлучную пару по городу ходило много историй. Например, как однажды они застряли в лифте девятиэтажки, в которой жили, и Файнберг стал громко лаять, а Грэй, покашливая, материться. Услышав это, соседи ничуть не удивились, лифт застревал регулярно, а просто вызвали слесаря.

Так вот, прогуливаясь, Саша, словно английский лорд, никогда не менял маршрута, а главное привычек. Поэтому в правой руке он неизменно держал поводок, а в левой – сиреневую сетку с раскачивающимися в ней парой бутылок сухого, пучком зелени, парой помидоров, узбекской лепёшкой и завёрнутым в металлическую фольгу шашлыком. И это был знак, понятный всем и каждому: в городе всё спокойно, а Файнберг открыт для
общения.

	On the Siab River. Samarkand

Файнберг усаживался за пишущую машинку и начинал творить, не отвлекаясь даже на то, чтобы спуститься к киоску и купить любимые сигареты «Прима». Их вместе с укутанной в пуховый платок кастрюлей с обедом приносила Инна. Она коротко звонила в дверь, молча вручала и исчезала.

И, наконец, наступал день, когда ближайшие друзья, просто знакомые, а также широкая общественность оповещались – доступ к телу Файнберга снова открыт.

Работа над циклом стихотворений (сценарием фильма, поэмой или чем– нибудь ещё в этом роде) завершена! А значит, по утрам на Асакинской все желающие могут снова лицезреть нашего аполитичного кумира с приволакивающей от старости задние лапы немецкой овчаркой на поводке и неизменной сиреневой авоськой, в которой раскачивался «полдник поэта».

	Flowering apricot. Samarkand

Кстати, когда эта его собака умерла, то он не завёл себе другую. И это тоже черта Сашиного характера.

  Пишу эти строки, а в памяти гурьбой, спеша, и расталкивая друг друга, возникают всё новые воспоминания нашей, местами довольно таки разухабистой жизни.

В то далекое время, как точно заметил живущий ныне в Москве прозаик и поэт Николай Красильников – «удостоверение члена СП было чем-то вроде дворянского титула в дореволюционной России». Впрочем, кому я рассказываю? Те, кто постарше, и сами помнят, ну а молодежи это вроде уже и ни к чему.

Так вот, выпустил Саша пару стихотворных сборников, написал сценарий мультяшки и подал заявление в Союз. «А как же квота? – спросите вы. – Её что, в Узбекистане не существовало? Или папа Файнберга был очень уважаемым человеком с хорошими связями и увесистым кошельком?»

Нет, друзья, квота там существовала, а вот папы у Файнберга к тому времени уже не было. Поэтому пришлось решать ему эту проблему, опираясь исключительно на собственные силы и личную смекалку.

Где-то за месяц до заседания секретариата республиканского Союза писателей, на котором должно было рассматриваться его заявление, он зашёл к народному поэту республики, Герою Социалистического Труда, личному другу Шарафа Рашидова драматургу и поэту Уйгуну, с сыном которого Аликом дружил и пил водку.

Разговор, состоявшийся между ними, передаю со слов живущего ныне в Аугсбурге профессора, доктора химических наук Льва Юкельсона, который в описываемый период был в их компании третьим.

– Дядя Рахматулла, можно к вам, – приоткрыл дверь кабинета живого классика Файнберг. Уйгун, значившийся в паспорте Рахматуллой Атакузиевым, приподнял голову от рукописи, улыбнулся и приглашающе махнул рукой.

– Конечно, Саша, заходи, дорогой.

Файнберг замер у порога.

– Заходи, заходи, – поманил его Уйгун, – чай будешь?

– Нет, спасибо, дядя Рахматулла, чай я не буду.

– Вай! Что такое?! – поразился Уйгун. – Водку хочешь?

– И водку не хочу.

– Кто-то умер? – озаботился классик. – С Аликом что-то? Опять, понимаешь, кто-то
беременный от него?

– Никто не умер, дядя Рахматулла, и у Алика всё в ажуре – беременных нет. А вот у меня,
– Саша прервал фразу и в сердцах стукнул кулаком по дверному косяку. – Короче, дядя
Рахматулла, вы можете одолжить мне деньги?

– Ой, напугал, ой, напугал, – запричитал Уйгун. – Конечно, займу, если хочешь – подарю. Сколько тебе, говори, пожалуйста?

– 120 рублей, – сказал, краснея Файнберг, – Я вам с первого гонорара. Поверьте…

– Эй, Саша, – возмущенно махнул на него классик. – Какой такой гонорар-монорар?! Может, тебе двести нужно? Так и скажи. Когда сможешь – отдашь, хоть через сто лет. А не сможешь, так и не отдавай.

– Нет, дядя Рахматулла, – с первого гонорара. И никак иначе. Умеешь брать – умей отдавать. Так, кажется, гласит народная мудрость?

– Нет, не так. Народная мудрость гласит:

Хоть мудрец – не скупец и не копит добра,
Плохо в мире и мудрому без серебра.

– Это ваши строки? – с восхищением в голосе спросил Файнберг.

– К сожалению, не мои. Это слова великого Хайяма.

– Конечно, конечно, – встрепенулся Файнберг. – Я вспомнил. Этот рубайат заканчивается, кажется, так:

Под забором фиалка от нищенства никнет,
А богатая роза красна и щедра!

– Молодец, Саша, правильно цитируешь. А сейчас, – протягивая руку к металлической шкатулке, выполненной под Палех, сказал Уйгун, – получай свои 120 и, пожалуйста, не отягощай нашу дружбу воспоминаниями об этом незначительном одолжении, которое я с радостью для тебя сделал.

– Эх, дядя Рахматулла, вы даже не представляете, как меня выручили, – сказал Файнберг и, пятясь, покинул кабинет классика.

Затем пару раз они встречались в Союзе писателей Узбекистана, на книжной выставке, в редакции «Звезды Востока», и каждый раз Файнберг напоминал Уйгуну о долге и о том, что вот-вот отдаст его. Закончилось это тем, что последний даже рассердился:

– Пусть это будет нашей тайной, – строго сказал он Файнбергу. – И больше о деньгах не вспоминай. Тоже нашел долг – сотня с двадцаткой. Разве это деньги, достойные внимания мужчин?

– И то, правда, – согласился Файнберг.

Наконец наступил день, когда на заседании правления Союза писателей Узбекистана в кругу прочих рассматривался вопрос о приеме новых членов. Дошла очередь до Файнберга. Он переступил порог просторной комнаты, в одно из окон которой хорошо было видно основание курантов, а в другое – затылок «чучела», и замер в нерешительности.

– Заходи, заходи, Саша, – увидев его, радостно закричал Уйгун, – только смотри, о нашей тайне ни слова!

Услышав эти его слова, некоторые из членов правления аж подпрыгнули, ибо даже представить не могли, что у безвестного и никому не нужного, как им казалось Файнберга, мог оказаться такой могущественный друг.

А Уйгун тем временем, откинувшись на спинку стула, медленно и со смаком отхлебнул из пиалы глоток зелёного чая, а затем улыбчивым взглядом обвел присутствующих:

– У меня, товарищи, к поэту Файнбергу нет вопросов. Мы с ним в последнее время день через день беседуем, поэтому вы сами его спрашивайте.

– И у нас, товарищ Уйгун, в таком случае тоже нет вопросов, – произнес кто-то робко. – Есть только предложение – принять.

– Поддерживаю, – вскинул правую руку Уйгун, а указательный палец левой осторожно поднес к сомкнутым губам и подмигнул Файнбергу.

Так Саша стал членом Союза писателей СССР. А благ это, напомню, в то благословенное время давало массу. Например, не ходить на службу, а объявить себя свободным художником и ездить в творческие командировки. Их, командировок, у Саши было не так чтобы много, но зато все они были с приключениями.

Расскажу о самом из них безобидном.

Где-то в середине 80-х прошлого века, аккурат за несколько месяцев до принятия знаменитого антиалкогольного Указа, отправился он в Москву проведать своего старинного друга, к слову, хорошего писателя (если кто не читал – рекомендую) Александра Бизяка, который преподавал во Всесоюзном государственном институте кинематографии.

А встретившись, они вначале обрадовались, потом обнялись и тут же принялись отмечать это событие, благо жена и дочь Бизяка были на даче.

Но перед тем как опрокинуть первую рюмку, хозяин, придержав Файнберга за руку,
сказал:

– Саня, мне сегодня звонить будут. Много и настойчиво, так ты, пожалуйста, трубку не
бери.

– А кто тебе будет звонить? – спросил Файнберг. – Тёлки?

– Нет, с кафедры. Завтра мы на картошку должны ехать, а я, как думается (при этом он обвёл рукой плотно уставленный бутылками с водкой и пивом стол), не смогу.

– Не боись! – успокоил его Файнберг. – Я и дома телефон беру через раз.

Потом они выпили по первой, по второй, по третьей… Стали вспоминать Ташкент, Чимган, Бричмуллу, другие милые их сердцу места. Выпили за университет, в котором учились, за боевых подруг и верных товарищей.

А потом загадали по желанию, записав их суть на листках бумаги, которые подсунули под ещё непочатую бутылку водки. Мол, через час проверим – сбудется или нет, а если сбудется, то чье. И в этот самый момент зазвонил телефон.

– Але, дежурный по квартире Бизяка на проводе, – схватив трубку, выпалил Файнберг. – Понял, передаю, – уже не столь радостным голосом произнес он.

По ходу разговора Бизяк трезвел и одновременно мрачнел.

– Ведь я же просил тебя, Саня, – сказал он, со злостью швыряя трубку на рычаг. – Ведь я же говорил: – Аврал. Всех на картошку отправляют. И что мне теперь делать?!

Вместо ответа Файнберг вытащил свою бумажку с желанием, развернул её и молча, протянул другу.

«В течение часа позвонит твоя подружка, которую мы уговорим прихватить ещё одну, дабы разделить наше скромное пиршество», – прочел вслух Бизяк.

– Да, я думал, что это она, но, как видишь, ошибся, – снова наполняя рюмки, сказал Файнберг. – Но, ничего, не дрейфь. Придумаем что-нибудь.

– Что придумаем?! – с тоской в голосе воскликнул Бизяк. – Мне ведь теперь не отвертеться. Если я завтра не явлюсь – хана.

– Успокойся и отвечай на вопросы, – опрокинул рюмку Файнберг. – Итак, во сколько отправление автобусов или на чем вы там едете?

– На автобусах, в 8.00.

– Откуда?

– От здания института.

– Кто ответственный за явку?

– Кто-то из профкома.

– Кто конкретно?

– Не знаю, и они меня не знают. Там список и всех галочками будут отмечать.

– Понятно, – сказал Файнберг, снова наполняя рюмки. – Это облегчает ситуацию. Я прокололся – мне и отвечать. Завтра на картошку поеду я.

– Как?! – вскричал потрясённый Бизяк.

– Очень просто, на автобусе. Представлюсь, что я это ты и поеду. А потом вернусь, и мы продолжим.

– Нет, – запротестовал Бизяк, – так не годится. Ты – гость. Поэтому…

Спорили они долго и безуспешно, пока не то усталость, не то переживания и алкоголь не сморили хозяина, и он не уронил свою лысеющую голову прямо на стол.

Файнберг глянул на часы, перетащил тело друга на диван, выкурил сигарету и стал
готовиться на картошку.

… К зданию института он прибыл как раз к сроку. И подойдя к полной женщине в мохеровой шапочке и болоньевой куртке, вокруг которой толпились люди, спросил:

– Вы на картошку отмечаете?

– Да, – мельком глянув на него, ответила она. – Фамилия, пожалуйста.

– Доцент Бизяк Александр, – сказал Файнберг.

– Хорошо, – сказала женщина, – занимайте место в автобусе номер 6. Вздохнув, Файнберг поднялся в автобус, оглядел сидевших в нём людей, которые в свою очередь, молча и пристально стали рассматривать его, и почему-то раздумал ехать на сбор урожая.

Он спрыгнул на мокрый после недавнего дождя асфальт, и, убедившись, что женщина в мохеровой шапочке занята разговором с мужчиной райкомовского вида, отошёл в сторону. Осматриваясь и соображая в какую сторону лучше двинуться, Файнберг вдруг увидел гастроном. Не попытать в нём счастья, как вы догадываетесь, было выше его сил.

Но тут я должен сделать маленькое отступление и напомнить, что в те годы практически во всех городах и селах Союза реализация алкогольных напитков начиналась с 11.00. Это – официально. Ну, а неофициально, то есть из под прилавка, их можно было взять всегда. Главное знать, как и у кого? Файнберг в этом вопросе был Эйзенштейном.

Поиски грузчика, который после короткого обмена любезностями, принёс бутылку водки, дюжину пива, а также пару вобл, заняли у него минут двадцать. Потом они распили с ним по бутылке пива, и Файнберг неторопливым шагом отправился будить тёзку.

По пути он стал размышлять, как удивится Бизяк этому «улову» и как чудненько они начнут день, когда кто-то с
криком: «Где вы шатаетесь, товарищ Бизяк!», грубо схватил его за рукав.

От неожиданности Файнберг едва не выронил чёрную дорожную сумку со сломанной «молнией», сопровождавшую его во всех командировках.

– Где это вы пиво набрали?! – ещё громче вскричала женщина в мохеровой шапочке, (а это оказалась именно она), указывая пальцем на приоткрывшуюся от вздутия пивом сумку. – Да и сами вы, кажется пьяны…

А произошло следующее. Файнберг задумался и машинально двинулся к станции метро через площадь перед институтом где, естественно, наткнулся на строгую женщину, ведающую учётом картофелекопателей.

– Вы что не видите, вас люди ждут! – продолжала женщина. – Ведь вы доцент, кажется, а с пивом разгуливаете. Отдайте сумку.

– Да пошла ты подальше, – вдруг озлился Файнберг. – Иди и сама себе купи. Сумку ей, понимаешь, отдай.

– Товарищи, товарищи! – заголосила женщина в мохеровой шапочке. – Он меня оскорбил! Сюда! На помощь!

– Уберите от меня эту сумасшедшую! – тоже заорал Файнберг. – Или вы здесь все из Кащенко? (имелась в виду московская психиатрическая лечебница им. Кащенко, ныне им. Алексеева).

– Милиция, милиция! – закричало несколько активистов, сгрудившихся вокруг Файнберга.

Впрочем, к месту происшествия уже спешили сотрудники правоохранительных органов.

– Быстрее сюда, – метнулся к ним Файнберг, – Это женщина – сумасшедшая. Её нужно нейтрализовать!

– Сам вы сумасшедший, – завопила женщина в мохеровой шапочке. Бесстыдник! С утра глаза залил! Я на вас рапорт напишу!

– Успокоились, – строгим голосом обратился к присутствующим старший сержант. – Что здесь происходит?

– Я заместитель председателя месткома института, моя фамилия Караулова, а это, – указала женщина на Файнберга, – доцент Бизяк. Из-за него мы задержались с отправкой на уборку картошки. Кроме того, он оскорбил меня, и, как видите, явился с пивом.

– Пройдемте, пожалуйста, – строго глянул на Файнберга старший сержант.

– Может быть, вы прежде документы у меня проверите, – не двинулся тот с места.

– Будьте спокойны, проверим.

– Нет, вы сейчас их проверьте, а заодно вот у этой дамы, которая на гостей столицы набрасывается, – с пафосом сказал Файнберг. – Мы, если не ошибаюсь, пока в СССР живем, а не в Кампучии, и принудительный сбор бататов, маиса, равно как и картофеля, у нас не узаконен.

– Вы говорите, да не заговаривайтесь, – вступил в разговор другой милиционер с нашивками младшего сержанта. – Где это вы здесь Кампучию с бататами увидели?

– Начнём с того, что я никакой не Бизяк, тем более не доцент. Я – поэт Файнберг. – Медленно, едва не по слогам, произнес Александр. – Более того – я постоянно проживаю в городе Ташкенте, и вчера приехал в Москву в командировку, выписанную Литфондом при Союзе писателей Узбекистана.

А вот эта женщина с группой сообщников, – ткнул Файнберг пальцем в потерявших дар речи от возмущения активистов-кинематографистов, – насильно пытаются меня вывезти на сбор урожая. И если теперь в Москве без разбору хватают людей, запихивают в автобусы и принуждают к выкапыванию картошки, то у вас, милейшие, даже не Кампучия, а Чили чёрных полковников.

– Чёрные полковники были в Греции, – поправил его старший сержант. – Хватит паясничать, пройдемте.

Но Файнберг уже извлек из нагрудного кармана куртки паспорт, сложенное вдвое командировочное удостоверение и протянул их ему со словами:

– Прочтите, и знайте, что обо всём этом безобразии я буду писать не поэму, а фельетон!

Сержант с ухмылкой взял, протянутые документы, раскрыл, и на какое-то время потерял дар речи. Потом то же самое произошло с другим милиционером. А даму в мохеровой шапочке пришлось отпаивать валокордином.

– Успокойтесь, – сказал, прощаясь с ними через некоторое время Файнберг, – мы, ташкентцы, особенно те, кто пережил землетрясение, люди великодушные. Поэтому фельетона не будет, но показаться врачу, а лучше похмелиться вам всем не повредит.

Без приключений добравшись до многоэтажки, в которой обитал Бизяк, Файнберг долго и настойчиво давил на кнопку звонка. Одновременно с этим он вполголоса поругивал себя, ибо забыл в квартире ключи, и задуманный сюрприз, – выставить перед спящим другом пиво с водочкой, а уж потом разбудить, сорвался.

Наконец дверь распахнулась, и пред ним предстал всколоченные Бизяк.

– Здравствуй, козлёночек, – запел Файнберг. – Я твоя мама, я тебе пиво с водочкой принесла!

– Уф, – ответил Бизяк. – крепко мы вчера. А сколько времени?

– Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, – сменил мотив и тональность Файнберг.

– А я думал, уже полдень, – ответил Бизяк. И вдруг тревога тенью легла на его чело, да так резко и контрастно, что даже разгладила морщинки у глаз – А картошка? Что с ней?!

– Не волнуйся, – отодвигая друга плечом, сказал Файнберг. – Всё в ажуре. Лично был, лично отметился, лично проводил.

-Точно? – усомнился Бизяк.

– Обижаешь, – насупился Файнберг. – Меня весь твой институт видел.

– Почему весь? – насторожился Бизяк.

– Ну не весь, а почти, – буркнул Файнберг, – извлекая из сумки бутылки.

Спустя ещё один день, в понедельник, у доцента Всесоюзного государственного института кинематографии Александра Бизяка начался один из самых кошмарных периодов его жизни.

И трудно сказать, чем бы всё завершилось, если бы не его лжесвидетельство. Мол, никакого поэта Файнберга знать не знаю, а «картофельную» субботу элементарно проспал. Что, впрочем, было пусть и наполовину, но правдой.

Завершая этот рассказ, я думаю, как хорошо, что у меня был такой друг – Саша Файнберг и как мне его не хватает. Человека искреннего, немного наивного, доброго, светлого и бесконечно талантливого.

Последний раз мы с ним виделись в ноябре 2007 года в Москве, на первом конгрессе писателей русского зарубежья. Помню, как после одного из заседаний, которые проходили в ЦДЛ, прежде чем возвращаться в гостиницу, в которой остановились, Саша предложил:

– Если не спешишь, давай подойдем к одному дому. Это недалеко.

– Давай, – согласился я. – А что за дом?

– В нём моя мама жила. Давно. Ещё до войны.

Это действительно оказалось рядом, на Новинском бульваре. Остановились. Молчим. Саша достал из портфеля букетик гвоздик и, переступив невысокий сугроб, положил к стене.

Почему-то вспомнилось его стихотворение:

Я с весны уж на кладбище не был.
Вдруг увидел, ступив за порог,
Что не снег это падает с неба,
а единственный мамин платок.

Не явилось бы это виденье.
Но ноябрь стоит на дворе.
День рожденья. Ну да, день рожденья.
День рожденья её в ноябре.

Идём к метро. Саша говорит:

– Сегодня у мамы день рожденья.

Опять молчим.

– В этом доме, в котором прошла её молодость, – продолжает он, – жил Маяковский. Её родители, т. е. мои дедушка и бабушка, дружили с ним, и конечно с Бриками. В их квартире, как вспоминала мама, бывал адвокат Фёдор Плевако, он жил неподалёку, Шаляпин, Лариса Райх с Мейерхольдом… Кстати, меня назвали в честь дедушки, отца матери Александра Сергеевича, который был представителем «Сименса» в России. Мая моя русская, а отец – еврей.

	Inside Tillia-Kari courtyard. Detail on right side. Samarkand

Родился в Гатчине, а познакомились они в Красноярске.

– В Красноярске я более года провёл, – совершенно некстати говорю я, – когда в армии
служил. А они, как туда попали?

– Моя мама, Анастасия Александровна, русская, коренная москвичка. Прекрасно образованная девушка, свободно владевшая несколькими иностранными языками, вращалась, как тогда говорили, в светских кругах. И вот в неё двадцатилетнюю влюбляется молодой человек, который был военным атташе турецкого посольства. Представляешь?

– Представляю, но с ужасом. В каком году это произошло?

– Приблизительно в 1925. Естественно, соответствующие товарищи это моментально зафиксировали и вызвали маму на Лубянку, где поставили условие: или она будет сотрудничать с органами и поможет выкрасть у атташе какие-то документы, или её расстреляют.

Мама не согласилась. К счастью её не расстреляли, а сослали в деревню Комарово, но не ту, что под Питером, а другую, что под Магаданом.

В «каторжной» столице колымского края она выжила. Выжила благодаря знаниям, эрудиции, способности грамотно составлять различные прошения и письма. Потом перебралась в Красноярск, устроилась машинисткой на спиртовой завод.

Туда же после окончания Технологического института направили моего отца – Аркадия Львовича Файнберга. Он стал работать по специальности на местном спиртовом заводе главным инженером. Вот так их и свела судьба.

– А в Ташкенте они как очутились?

– Элементарно. Однажды отца вызвали в красноярское управление НКВД, где показали список сотрудников завода, которые, якобы, были «врагами народа». Затем попросили расписаться под этим списком, т. е. подтвердить их «вредительскую деятельность».

Но отец отказался и стал объяснять, что эти люди – честные работники. Подобное в те времена не прощалось. Но отец, к счастью, был знаком с тогдашним министром пищевой промышленности Анастасом Микояном, к которому в тот же день обратился вроде, как за советом. Микоян рекомендовал немедленно уехать из Красноярска, предложив на выбор работу в Ташкенте или Кишиневе.

«Рукой судьбы» стал мой старший брат Лёва, которому в то время было три года. Отец с мамой сняли с него шапку, бросили туда бумажки с названиями городов, и Лёва вытянул «жребий» – бумажку с надписью «Ташкент».

Так, в 1937 году родители с моим братом попали в «хлебный город» и поселились на улице Куйбышева, недалеко от винзавода, где отец стал работать. Ну а в 1939 году родился я…

14 октября 2009 года Поэта Ташкента не стало.

Похоронили Александра Файнберга на Боткинском кладбище рядом с могилой дочери Сергея Есенина и Зинаиды Райх – Татьяной.

… На задаваемый едва не каждым, с кем давно не виделся, вопрос– восклицание: «Как?! Разве ты ещё не уехал?.. В Израиль, например, Германию, Америку, Россию…” однажды он ответил следующими строками:

Что мне твой Нотр-Дам? Что мне твой Колизей,
Если падает снег на могилы друзей?
Что, красотка, бассейн? Что мне твой лимузин,
если не с кем зайти в угловой магазин?
Что мне сотовый твой в ресторанном дыму,
если некому больше звонить по нему?

2014 г.

Uzbekistan in U.S. Archives
Samarkand and its surroundings in old color photographs taken between 1905 and 1915 – an irresistible invitation to check out the Sergei Mikhailovich Prokudin-Gorskii’s album stored at the Library of Congress.

(Продолжение следует)