«Ах, солидол, солидол. Бочка, в которой был привезен солидол, была атакована сразу же толпой доходяг — дно бочки было выбито тут же камнем. Голодным сказали, что это — сливочное масло по лендлизу, и осталось меньше полбочки, когда был поставлен часовой и начальство выстрелами отогнало толпу доходяг от бочки с солидолом. Счастливцы глотали это сливочное масло по лендлизу — не веря, что это просто солидол», — этот отрывок из рассказа Варлама Шаламова «По лендлизу» — далеко не самый страшный эпизод из его «Колымских рассказов». 

Евгений Евтушенко называл главное произведение Шаламова «лоскутным одеялом истории, под которым невозможно спокойно спать» и «преподаванием истории не риторическими восклицаниями, а фактами».

Математик и философ Юлий Шрейдер, друг писателя, говорил, что его проза — это «беспощадное свидетельство человека, прошедшего ад».

Сам Шаламов утверждал: “Каждый мой рассказ — пощечина сталинизму”.

Сын священника, троцкист

Варлам Шаламов родился 110 лет назад в Вологде в семье священника, служившего в главном городском храме. Варлам — имя довольно редкое даже в семьях священников. В России его давали принявшим постриг. Можно было бы сказать, что даже со своим именем он получил знак особого призвания. Хотя едва ли такая интерпретация понравилась бы самому Шаламову — твердому и убежденному атеисту.

Отец Варлама, Тихон Николаевич Шаламов, в молодости работал православным миссионером на Алеутских островах, когда-то входивших в состав Русской Америки и переданных США вместе с Аляской в 1867 году. «Юконские рассказы» Джека Лондона сделали Аляску краем героической романтики Севера. Шаламов со своими «Колымскими рассказами» ввел в литературу совсем другой северный край, надолго ставший символом бесчеловечности и расчеловечивания.

Тихон Шаламов оказался вовлечен в события 1917 года. Он активно включился в движение обновленчества и связал с себя с той частью церкви, которая не приняла патриаршество Тихона и изначально заявила о своей лояльности большевикам. По своему складу характера и убеждениям он не был хранителем патриархальных традиций — его семья входила в круг городской интеллигенции. Это во-многом, повлияло и на мироощущение Варлама. «Все исторические страсти русского народа хлестали через порог нашего дома» — отметил он в своих воспоминаниях.

В 1926 году он поступил на факультет советского права МГУ (в выбранном предмете обучения можно увидеть злую иронию), но на втором курсе был отчислен «за сокрытие социального происхождения». 

В столице юный Шаламов «оказался среди восторженных, едва ли не экзальтированных сверстников, которые построение нового мира полагали задачей двух-трех ближайших лет. …Именно во второй половине 1920-х в России выросла и оперилась новая молодежь, почти ничего не помнившая о царской России. Первое поколение чистопородных коммунистов», — дает характеристику тому времени писатель Андрей Рубанов в своем эссе о Шаламове.

«Завтра — мировая революция” — в этом были убеждены все», — писал сам Шаламов в своих воспоминаниях.

=====================================

Студент и литератор активно поддерживал троцкистскую оппозицию и в 1929 году был задержан в подпольной типографии, где печатались листовки. Времена еще были относительно «вегетарианские» — Шаламов получил три года лагерей, позже смог вернуться в Москву и даже получить работу редактора в журнале «За овладение техникой».

Следующий арест случился в январе 1937 года. Большой террор начался спустя несколько месяцев, поэтому и тут Шаламову «повезло»:  за «контрреволюционную троцкистскую деятельность» его осудили на 5 лет лагерей (спустя полгода осужденных по такому обвинению мог ожидать расстрел). Заключенного Шаламова направили на колымские золотые прииски. Возвратиться в Москву он смог только в 1956 году: в лагере к прежнему сроку добавился новый — теперь уже 10 лет (по доносу об антисоветской пропаганде, которая заключалась в том, что Шаламов назвал эмигранта Ивана Бунина классиком русской литературы), а после освобождения еще надо было получать разрешение вернуться на «большую землю».

Дно человеческой души

Полтора десятилетия лагерной жизни Шаламова стали материалом для его «Колымских рассказов» — так, по названию одного из сборников, принято называть весь цикл произведений, посвященных колымским лагерям — одно из самых страшных повествований в русской литературе.

Впрочем, страх, возможно, не вполне подходящее слово. Один из жестких упреков, который Шаламов бросил Солженицыну в своих дневниках: «В лагерной теме не может быть истерики. Истерика для комедий, для смеха, юмора». Любая экспрессия, апелляция к чувствам  читателя, не переживших опыт ГУЛАГа — в том числе к чувству страха казались ему неприемлемыми. Шаламов лишь фиксировал, во что превращается человек в лагерях.

Шаламов признавался, что в лагерях он узнал, что «дно человеческой души не имеет дна, всегда случается что-то еще страшнее, еще подлее, чем ты знал, видел и понял». Он писал о «безграничности унижений», «всякий раз оказывается, что можно оскорбить еще глубже, ударить еще сильнее».

Холодным языком Шаламов описывает ледяной мир, где человек лишен любой надежды и поддержки, обречен на страдания и муки и находится в абсолютной власти тех, кто силою государства или воровского закона признается сильнее и выше тебя. Описывал земной ад — его обитателей и слуг.

При этом Шаламов отказывался от роли учителя и со злостью говорил о постоянных претензиях русской литературы кого-либо поучать. «Я не апостол и не люблю апостольского ремесла. Беда русской литературы в том, что в ней каждый м**** выступает в роли учителя жизни, а чисто литературные открытия и находки со времен Белинского считаются делом второстепенным», — так однажды он написал в письме своему другу Юлию Шрейдеру.

Здесь проходит принципиальный разлом между Шаламовым и Солженицыным — двумя гигантами лагерной литературы, которые обречены на сравнение и противопоставление. Солженицын описывал вселенную ГУЛАГа в качестве назидания современникам и потомкам. Шаламов же считал, что учить людей после лагеря нечему, а нравственный прогресс человечества — фикция.

Сын священника Варлам Шаламов не верил в бога. «Я считаю себя обязанным не Богу, а совести и не нарушу своего слова», — писал он в дневниках. Совесть в мире почти беспросветного зла, почти неограниченного насилия и абсолютного принуждения все же подсказала ему один императив: никогда не делать с усердием то, к чему тебя принуждают и никогда не  принуждать других к рабскому труду: «В забое я работал плохо и никого работать хорошо не звал, ни одному человеку на Колыме я не сказал: давай, давай».

В рассказе «Тридцать восьмой» Шаламов говорит о том, что «арестант на предложение «давай» отвечает всеми мускулами — нет. Это есть и физическое, и духовное сопротивление».

Полотенце вокруг шеи

По-видимому, одной из установок, вынесенной Шаламовым из лагерного опыта стало стремление к независимости. Отчасти и этим можно объяснить его отказ от «учительской» роли. Не желал Шаламов вовлекаться и в околодиссидентскую среду. Он с едким презрением говорил о «прогрессивном человечестве», вершиной самопожертвования которых будет трешка, отдаваемая на складчину для гонимых или не признаваемых властью. Сам он неизменно отказывался принимать такие подношения.

«Неужели по моим вещам не видно, что я не принадлежу к «прогрессивному человечеству»?», — пишет он в своих дневниках. Там же он отмечает, что принципиально решил довольствоваться тем, что давало ему государство.

=======================================

В советское время это обеспечивало иллюзию независимости, однако имело свою цену. Такой ценой стало в частности, вынужденное письмо Шаламова с протестом против публикации за границей «Колымских рассказов», напечатанное в 1972 году в «Литературной газете».

Тогда многие представители тех, кого он называл «прогрессивным человечеством» посчитали поступок отказом писателя от своей высокой роли. Время и судьба «Колымских рассказов», кажется, подтвердили, что есть вещи неизмеримо более важные, чем репутации в узких кругах — но также и то, что сама необходимость писать такие письма, чтобы оставили в покое, больше говорит о времени, чем об авторе.

Государство, на милость которого решил положиться Шаламов, в конце жизни вновь продемонстрировало ему природу своей власти. Одинокий и страдающий тяжелым нервным заболеванием, Шаламов в 1979 году вынужден был переехать в пансионат для престарелых. Казенное учреждение пробудило в нем инстинкты лагерного выживания — он стал прятать еду, обматывать, чтобы не украли, на ночь полотенце вокруг шеи.

И  вообще он был довольно беспокойным постояльцем, доставлявшим хлопоты персоналу. От беспокойства решено было избавиться. После обследования врачебной комиссии Шаламова принудительно, пристегнутого к стулу, отправили в интернат для умалишенных стариков.

«Несколько человек, сотрудники районного психоневрологического диспансера …зашли в палату к В. Т. (инициалы Варлама Тихоновича Шаламова. — Прим. ТАСС) и спросили его, какое сегодня число. В. Т. не ответил, не услышал, а вероятнее всего — не захотел отвечать. И, задав еще пару вопросов — какой день недели и что-то еще — комиссия покинула палату. Я побежала следом, пыталась объяснить, что В. Т. плохо слышит, мне кратко ответили — сенильная деменция. И ушли. В переводе на человеческий язык это означает, что полуслепой и полуглухой беспомощный человек, живущий в изоляции, не имеющий не то что телевизора или радио, но даже календаря, и не знающий, какое сегодня число, страдает старческим слабоумием», — вспоминала о той экспертизе переводчик Елена Захарова, которая провела с писателем последние недели его жизни.

Перевод в интернат стал последним эпизодом в его судьбе. Через несколько дней — 17 января 1982 года он скончался от подхваченной во время перевозки пневмонии. Юлий Шрейдер утверждал, что последним соседом Шаламова по палате оказался прокурор сталинской эпохи.

Станислав Кувалдин, при участии Виктора Дятликовича