Война, парламент, кризис — на страницах газет. А что из этого было на самом деле?

Телефонный звонок, который меня озадачил

Сегодняшний день задал тему для этих размышлений самым простым и наглядным способом — телефонным звонком. Утром мне позвонил корреспондент одного из ведущих зарубежных СМИ и задал, на первый взгляд, вполне конкретный вопрос: «Прокомментируйте, пожалуйста, передачу власти в Секторе Газа Палестинской администрации».

Я на секунду задумался и задал встречный вопрос: «А разве уже создана Палестинская администрация в секторе Газы? И, более того, мы уже передали ей власть?»

В ответ последовала пауза, после чего мне уверенно сказали: «Да. Об этом написали наши центральные СМИ со ссылкой на источники в ваших структурах безопасности».

Я честно признался, что был приятно удивлён: «Странно. Потому что, насколько мне известно, ничего подобного не происходило. По крайней мере, я об этом не слышал».

И именно в этот момент стало понятно, что этот разговор — не столько про Газу, не столько про Палестинскую администрацию и даже не столько про безопасность. Он про нечто более фундаментальное: про разрыв между тем, что происходит в реальности, и тем, что о реальности уже написали.

Мы живём не в мире событий, а в мире интерпретаций

Корреспонденты из разных стран регулярно задают мне вопросы — и почти всегда они начинаются одинаково: «Это было опубликовано в одной из ведущих газет…»
Меня каждый раз удивляет не сам вопрос, а уверенность в том, что публикация в крупном международном СМИ автоматически означает объективную реальность. Между тем мы давно живём в мире, где события и их описание — это уже две разные плоскости.

Реальность существует, но мы видим не её

В реальном мире происходят вполне конкретные вещи: бой на определённом участке фронта, голосование в парламенте, экономическое решение правительства, дипломатический жест. Эти события имеют место независимо от того, напишет о них кто-то или нет.
Но для подавляющего большинства людей реальность начинается не с события, а с его медийного описания. И именно здесь возникает разрыв между тем, что произошло, и тем, как это было рассказано.

Международные СМИ: первый фильтр реальности

Когда событие попадает в крупное международное СМИ, оно уже проходит первую интерпретацию. Любая редакция пишет не в вакууме, а с учётом собственной аудитории, общественных настроений, политического контекста и — в конечном счёте — интересов тех, кто формирует и финансирует медиасреду.
Это не обязательно прямая цензура. Чаще — редакционная логика: как подать материал так, чтобы он был понятен, приемлем и востребован именно этим обществом. Один и тот же факт в американском, европейском или арабском издании будет звучать по-разному, потому что адресован разным читателям.

Региональные СМИ: второй слой интерпретации

Дальше включается второй механизм. Региональные и национальные СМИ берут материал из международного источника — уже интерпретированный — и перерабатывают его ещё раз.
Теперь текст адаптируется под местную повестку, внутреннюю политику, ожидания аудитории и запросы руководства. В итоге читатель получает информацию, которая прошла двойную фильтрацию: сначала глобальную, потом локальную. И чем дальше страна от самого события, тем больше интерпретаций между фактом и читателем.

Пример, который многое проясняет: «три сценария»

Характерным примером этого процесса стала недавняя публикация в The Wall Street Journal, где конфликт вокруг Украины был описан в виде трёх возможных сценариев. В оригинале это был осторожный аналитический текст, без резких формулировок и без попытки выдать прогноз за истину.

Первый сценарий предполагал продолжение войны без решающего перелома. Боевые действия продолжаются, переговоры идут по кругу, а каждая из сторон старается выглядеть конструктивной в глазах внешних игроков, прежде всего США.

Второй сценарий описывал риск истощения Украины. Речь шла не о немедленном крахе, а о нарастающей усталости армии, проблемах с мобилизацией и возможности того, что при неблагоприятном развитии событий Киеву придётся рассматривать крайне тяжёлый и непопулярный компромисс.

Третий сценарий касался давления на Россию — санкционного, экономического, энергетического. При этом газета прямо указывала, что на данный момент нет признаков того, что российское руководство воспринимает эти факторы как критические.

Важно подчеркнуть: в исходном тексте все три сценария были условными, а не утверждающими.

Как сценарии превращаются в лозунги

Дальше начинается самое интересное. В региональных СМИ та же самая публикация начинает жить собственной жизнью.
Первый сценарий превращается в утверждение о «бесконечной войне по вине одной из сторон».
Второй — в заголовки о том, что «Украина сдаётся первой» и «ВСУ на грани краха».
Третий — в тексты о том, что «Россия устала» и «экономика вот-вот не выдержит».

Осторожные аналитические формулировки заменяются жёсткими выводами, условные конструкции — категоричными утверждениями. Материал подгоняется под ожидания конкретной аудитории, будь то страх, надежда или политический заказ.

А причем здесь Трамп?

Wall Street Journal, как представитель крупного американского капитала, не продвигает Трампа и не борется с ним. Газета смотрит на него так, как бизнес и институциональная элита смотрят на любой реальный центр силы — без симпатий и без истерики, как на фактор риска и неопределённости.

Но когда материал WSJ выходит за пределы американского контекста и попадает в региональные СМИ, он перестаёт быть аналитикой и становится сырьём для интерпретации. Здесь решающим становится не текст WSJ, а отношение конкретного региона или страны к Трампу: он немедленно превращается либо в вершителя судеб, либо в источник угрозы, либо в человека, от которого якобы зависит решение конфликта. И это уже не позиция первоисточника, а очередной слой интерпретации.

А что на самом деле?

Парадокс в том, что «что на самом деле» сегодня не знает почти никто.
СМИ интерпретируют события в рамках своих интересов. Политики — в рамках своих задач. Воюющие стороны — в рамках собственной стратегии и пропаганды. В результате реальность оказывается зажата между конкурирующими версиями, каждая из которых претендует на истину.

Мало того, что каждый участник конфликта — будь то на военном фронте, в парламенте или на дипломатических переговорах — описывает произошедшее событие, исходя из собственных интересов и собственных целей. Уже на этом этапе любое событие получает двойную интерпретацию: одну — как оно было воспринято и оформлено участником, и вторую — как оно было подано вовне.

А дальше к этому добавляется ещё один слой. Эти первичные версии подхватываются СМИ, перерабатываются под аудиторию, под политический контекст, под редакционную логику — и снова переосмысливаются. В итоге между фактом и читателем вырастает целая цепочка пересказов, где каждое звено искренне считает свою версию наиболее точной.

И именно поэтому в современном информационном пространстве мы чаще имеем дело не с событиями, а с их отражениями. С отражениями отражений. И чем дальше мы находимся от самого источника, тем меньше остаётся шансов понять, где в этой конструкции заканчивается реальность и начинается её интерпретация.

Вывод: читать нужно не только текст, но и контекст

Мы живём в эпоху, когда недостаточно знать, что написано. Гораздо важнее понимать, почему именно так написано, для кого и в какой системе координат. Международные публикации давно перестали быть зеркалом реальности — они стали её интерпретацией. А региональные пересказы этих публикаций — интерпретацией интерпретации.

Поэтому, читая новости о событиях в далёких странах и на чужих фронтах, стоит каждый раз задавать простой вопрос: я читаю сам факт — или уже его вторичную, а то и третичную версию?

Почему не верят участнику событий?

И здесь возникает самый парадоксальный момент. Даже если вы находились в гуще этих событий, были их непосредственным участником или свидетелем и пытаетесь донести собственную, реальную точку зрения — вам чаще всего не верят. Не потому, что вы лжёте, а потому, что аудитория уже получила свою версию происходящего. Версию, которая уложилась в её рамки мышления, в привычную картину мира, в уже сформированное понимание того, «как всё было на самом деле».

Любая попытка рассказать о событии иначе воспринимается не как уточнение или дополнение, а как вызов. Вам объясняют, что вы «отрабатываете чью-то линию», «продвигаете неудобную версию», «интерпретируете факты в свою пользу». И в этот момент истина перестаёт иметь значение. Значение имеет только соответствие уже принятой интерпретации.

В результате человек, который видел события своими глазами, оказывается для внешнего мира менее убедительным, чем заголовок, написанный за тысячи километров от места происходящего. И это, пожалуй, главный парадокс нашего времени: чем ближе ты к реальности, тем меньше тебе верят, если твой опыт не вписывается в уже готовый медийный шаблон.

Юрий Бочаров, политолог, Израиль