Почему в Израиле требуют назвать цели и сроки войны против Ирана?

Как демагогия о «сроках операции» превратилась в новую форму политической пропаганды

Вступление: великая загадка современной политики

В последние дни политическая дискуссия вокруг войны США и Израиля с Ираном приобрела неожиданно философский характер. Война идет. Ракеты летят. Дроны запускаются. Нефтяные объекты горят. Персидский залив перекрывается. Военные самолеты ежедневно наносят сотни ударов.

Но главная проблема, как оказалось, вовсе не в этом. Главная проблема — якобы в отсутствии у участников войны чёткой формулировки её целей и сроков. Часть политических комментаторов в Израиле, Европе и США неожиданно обнаружила, что у этой войны… нет цели.

И, что еще более тревожно, по мнению леволиберальных писак, что нет точной даты окончания. Оказывается, что современные войны должны иметь четкое расписание!

Возможно, именно это и является самым удивительным явлением современной политической культуры: мир может спокойно наблюдать, как страна десятилетиями строит ракетную и ядерную инфраструктуру, угрожает уничтожением соседнего государства и формирует вокруг него сеть вооружённых прокси-группировок. Но стоит начаться военной операции против этой инфраструктуры — и главный вопрос внезапно становится совершенно иным.

А какая у вас цель этой войны?

Разговор, который почему-то не принято вспоминать

Впрочем, есть ещё одна деталь, о которой в нынешней дискуссии леволиберальные  СМИ и политики предпочитают почему-то не вспоминать. А давайте вспомним, как во время переговоров спецпосланника США Стива Виткоффа с представителями иранской делегации прозвучало заявление, которое в любой другой ситуации стало бы главным заголовком мировой политики. Иранская сторона прямо заявила, что страна уже располагает достаточным количеством материалов для создания примерно одиннадцати ядерных боезарядов.

Это заявление прозвучало не в пропагандистской речи, не на митинге и не в телевизионном интервью. Оно было сделано в ходе дипломатических переговоров. И после этого заявления не последовало ни официального опровержения, ни корректировки позиции.

Одновременно никто в иранском руководстве не заявил, что прежняя стратегическая установка, неоднократно озвученная духовным лидером страны, — уничтожение Израиля как государства — снимается с повестки дня.

Эта установка не была пересмотрена .Она не была официально опровергнута. Она просто продолжает существовать в политическом дискурсе.

Поэтому возникает вполне логичный вопрос.

Если государство публично заявляет о возможности создания нескольких ядерных зарядов и при этом не отказывается от многолетней риторики о ликвидации соседнего государства, то какая именно дополнительная формулировка должна ещё появиться, чтобы угроза была признана достаточной?

Или теперь для начала военной операции требуется официальная пресс-конференция с объявлением точной даты будущего удара?

Именно на этом фоне звучит нынешний вопрос: какова цель войны Израиля.

Возможно, ответ на него выглядит гораздо проще, чем пытаются представить политические комментаторы. Иногда целью войны является не победа в политической дискуссии. Иногда целью войны является просто возможность продолжать существовать.

Баллистическая арифметика Ближнего Востока

Если отбросить политическую риторику, факты выглядят довольно просто.

На протяжении многих лет Иран последовательно развивал одну из крупнейших ракетных программ региона. По оценкам различных аналитических центров и публикаций СМИ, в распоряжении страны может находиться около трёх тысяч баллистических ракет различной дальности.

Часть этих систем способна поражать цели на расстоянии до 2500 километров. Это означает довольно простую географию угрозы. Под потенциальным ударом оказывается не только Израиль. Под ударом оказывается практически весь Ближний Восток, значительная часть Кавказа, Центральной Азии и южной Европы.

К этой системе добавляется многолетняя ядерная программа, о которой представители иранского руководства сами периодически говорят в крайне демонстративной форме. Но даже это, как выясняется для многих либералов, не считается достаточным объяснением начала войны.

Нужна более точная формулировка.

Когда ракеты летят не только в Израиль

После начала военной операции конфликт быстро перестал быть локальным. Иранские удары были направлены не только по территории Израиля.

Ракеты и беспилотники наносили удары по американским военным объектам в странах Персидского залива. Были атакованы нефтяные и газовые комплексы в ряде государств региона. В отдельных случаях удары наносились по символическим инфраструктурным объектам — туристическим и деловым центрам, которые являются визитной карточкой стран Персидского залива.

Фактически речь шла о попытке Ирана нанести максимально болезненный удар по экономической инфраструктуре всего региона. Под ударом оказались не только ранее заявленные Тегераном «цели войны» — американские военные базы и территория Израиля. Ракетные удары начали приходиться по нефтеперерабатывающим и газовым комплексам, по логистическим маршрутам и даже по туристической инфраструктуре стран Ближнего Востока.

Почему произошло такое расширение целей? Ответ выглядит достаточно очевидным. Речь идет о попытке превратить военный конфликт в экономический кризис, способный оказать давление на государства, напрямую не участвующие в войне.

Не случайно одновременно Тегеран объявил о фактическом перекрытии Персидского залива — одного из ключевых энергетических маршрутов мира. Такой шаг мгновенно переводит конфликт из регионального противостояния в глобальный экономический кризис, последствия которого неизбежно ударят по крупнейшим импортёрам энергии, прежде всего по европейским государствам.

В этой логике удары по энергетической и транспортной инфраструктуре становятся элементом своеобразного энергетического шантажа. Смысл такой стратегии очевиден: создать экономическое давление на страны Европы и государства Персидского залива, заставив их использовать политические рычаги для прекращения войны.

Иными словами, речь идет не столько о военной победе на поле боя, сколько о попытке вынудить внешних акторов остановить конфликт через угрозу экономической дестабилизации всего региона.

И именно в этот момент в международной дискуссии сразу появляется главный вопрос. А когда же закончится война?

Ракеты, протесты и удивительная избирательность правозащитников

Любопытно, что те же самые комментаторы, которые сегодня требуют четких сроков военной операции, относительно недавно практически не обсуждали события внутри самого Ирана.

Несколько месяцев назад мир наблюдал массовые протесты и их жесткое подавление. По различным оценкам, число погибших демонстрантов могло исчисляться тысячами, десятки тысяч были арестованы, а сотни людей получили смертные приговоры. Но эти события почему-то не вызвали столь же громких требований к иранскому руководству.

Никто не задавал вопрос: а какие у вас сроки репрессий?

Зато вопрос о сроках войны внезапно стал центральной темой международных обсуждений. И вот почему..

Политическая экономика возмущения

В демократических странах конфликт между правительством и оппозицией является нормальной частью политической жизни. Однако в Израиле эта конфронтация иногда принимает более сложные формы.

Значительная часть оппозиционной медийной среды — в том числе структуры, финансируемые различными международными грантами и фондами европейских левых организаций — рассматривает борьбу против действующего правительства как приоритетную политическую задачу.

В этой логике допустимыми становятся самые разные методы давления. Включая нанесение репутационного ущерба собственной стране на международной арене. Включая формирование негативного образа государства во время войны. Включая усиление внешнего давления на собственное правительство.

Кстати, похожая ситуация наблюдается и в Соединённых Штатах. В преддверии промежуточных выборов в Конгресс политическая борьба между партиями обостряется до предела. Демократы стремятся вернуть контроль над Конгрессом и ослабить позиции Дональда Трампа, и в этой борьбе информационные атаки вокруг войны также становятся частью внутриполитического противостояния. И здесь тоже действует старая политическая формула: когда речь идёт о власти, для некоторых игроков любые средства начинают казаться допустимыми.

Парадокс заключается в том, что в подобной ситуации борьба против политического противника иногда начинает восприниматься как более важная цель, чем поддержание национального консенсуса во время вооружённого конфликта.

И тогда критика войны превращается не в анализ стратегии, а в элемент политической кампании.

Великий вопрос: «А какие у вас цели?»

Особенно характерным элементом этой дискуссии стал вопрос о целях войны.

Критики правительства регулярно заявляют, что действия власти являются ошибочными и что они бы действовали иначе — более эффективно, более рационально, более быстро. И якобы «главная» цель войны это политическое выживание!

Однако любопытная деталь состоит в том, что при этом практически никогда не предлагается конкретный альтернативный план. Никто из оппозиции не спешит назвать свои «реальные сроки» войны.  Почему-то никто не  формулирует собственные стратегические цели. И главное не пытается описывает механизм их достижения.

В результате возникает довольно странная ситуация.

Оппозиция утверждает, что знает, как вести войну лучше. Но при этом предпочитает не объяснять — как именно.

И тогда возникает вполне логичный риторический вопрос.

Если эти политические силы действительно обладают более эффективной стратегией — почему они не представят её публично?

Почему не скажут прямо: вот наша цель войны, вот наш план операции, вот наш срок её завершения?

Ответ на этот вопрос обычно оказывается довольно простым. Потому что критиковать всегда легче, чем брать на себя ответственность.

Смена режима как гипотеза будущего

Отдельной темой дискуссии стала возможность политических изменений внутри самого Ирана. И здесь возникает ещё один важный парадокс. Давайте разберемся.

На Ближнем Востоке существуют самые разные формы государственного устройства. В Ливане действует формально демократическая система, которая, однако, часто оказывается неспособной обеспечить стабильность и безопасность. В Саудовской Аравии, Катаре, Бахрейне и других странах Персидского залива существуют монархические системы власти. В Египте современная политическая система сформировалась после военного переворота.

Структуры власти на Ближнем Востоке различны. Однако при всем разнообразии политических форм большинство этих стран поддерживает как минимум экономические, а нередко и политические отношения с Израилем, а также активно взаимодействует с европейскими государствами и США.

И здесь возникает любопытный парадокс современной международной политики. Те же самые политические силы в Европе и на Западе, которые внутри собственных стран постоянно апеллируют к демократическим ценностям, правам человека и либеральным институтам, почему-то совершенно спокойно строят стратегические отношения с монархиями Персидского залива и с государствами, где власть имеет явно авторитарный характер.

Почему же в этих случаях вопросы демократии и формы правления вдруг отходят на второй план?

Ответ, по сути, довольно прост. Ключевой вопрос для региона заключается вовсе не в форме политического строя. Главный вопрос заключается в политической программе государства.

Готово ли государство жить в мире со своими соседями?
Готово ли оно развивать экономическое сотрудничество?
Готово ли отказаться от политики экспорта конфликтов и поддержки вооружённых прокси-структур?

Если ответ положительный — форма правления становится вторичным вопросом.

Именно поэтому для большинства стран региона принципиально важно не название политического режима в Иране, а его внешнеполитическая стратегия.

Никто не выступает против существования Ирана как государства.

Но многие страны региона выступают против политики, которая строится вокруг экспорта конфликтов и угроз уничтожения соседей.

Демагогия как политическая технология

В итоге складывается довольно характерная картина. С одной стороны, регион сталкивается с одной из крупнейших эскалаций последних десятилетий.

С другой стороны, значительная часть публичной дискуссии концентрируется на формальном вопросе — существует ли точная дата окончания войны.

Это напоминает ситуацию, в которой пожарных спрашивают не о том, как они тушат пожар, а о том, в какой день пламя официально согласится погаснуть.

Война за завтра

Если отбросить политическую риторику, базовая логика происходящего выглядит довольно просто. Любое государство, которое сталкивается с угрозой собственного уничтожения, будет стремиться эту угрозу устранить.

Иногда дипломатией. Иногда экономическим давлением. Иногда военной силой.

История показывает, что другого механизма у государств пока не существует.

Поэтому главный вопрос этой войны звучит гораздо проще, чем пытаются представить её критики.

Речь идет не о сроках.

Речь идет о том, будет ли завтра у Израиля?

Пока существует угроза уничтожения государства Израиль — будь то в виде ядерной программы, баллистических ракет или политики открытых призывов к его ликвидации — эта угроза будет рассматриваться как реальная и требующая ответа.

И именно поэтому война будет продолжаться до тех пор, пока не исчезнет сама угроза существования государства Израиль.

Все остальные дискуссии о «сроках» и «формулировках целей» на этом фоне выглядят скорее политической риторикой, чем попыткой понять реальную природу происходящего.

Юрий Бочаров, политолог, Израиль

Материал подготовлен Институтом исследований информационных войн.
Другие аналитические материалы — на сайте Института: https://isiwis.co.il