Военная операция Израиля и США против Ирана, начавшаяся 28 февраля 2026 года (получившая в Израиле кодовое название «Восходящий лев», а в США — «Эпическая ярость»), стала не только беспрецедентным вызовом безопасности для региона, но и обнажила системные дефекты израильской политики в области экспорта природного газа.
На протяжении двух с половиной критических недель — с 28 февраля по 14 марта 2026 года — решения, принятые Министерством энергетики и инфраструктуры Израиля, вызвали цепную реакцию последствий, наносящих стратегический ущерб самому Израилю, далеко превосходящий масштабы любого выигрыша в области безопасности, который мог бы быть достигнут благодаря этим решениям.
Настоящий анализ показывает, что действия Израиля по прекращению и ограничению экспорта газа: (1) не были продиктованы реальными потребностями безопасности, а отражали бюрократическую инерцию и внутриполитические соображения; (2) системно подрывали статус Израиля как надёжного поставщика газа и подталкивали покупателей — Египет и Иорданию — к активному поиску альтернативных источников энергии; (3) привели к тому, что Израиль проигнорировал уникальное стратегическое окно возможностей, открывшееся в условиях глобального энергетического кризиса, спровоцированного закрытием Ормузского пролива и прекращением катарского экспорта СПГ.
Довоенные ожидания: Израиль на пороге энергетического прорыва
Масштаб упущенных возможностей невозможно оценить без понимания стартовой позиции, с которой Израиль вступил в конфликт. К началу 2026 года газовая отрасль страны находилась в точке потенциального стратегического перелома.
Расширение месторождений Левиафан и Тамар должно было увеличить совокупный объём добычи на 600 миллионов кубических футов в сутки, что означало, что к концу 2026 года суммарная добыча впервые превысила бы 3 миллиарда кубических футов в сутки. Большая часть дополнительного газа предназначалась для экспорта в Египет. По оценкам отраслевых экспертов, 2026 год должен был вернуть Израиль на траекторию экономического роста после года геополитических потрясений (https://www.mees.com/2026/1/23/oil-gas/israel-set-for-record-gas-output-barring-new-security-risks/a76f59a0-f87a-11f0-ba27-23bd68d8fb02).
17 декабря 2025 года правительство одобрило соглашение на сумму 35 миллиардов долларов о расширении экспорта газа с месторождения Левиафан в Египет, названное премьер-министром Нетаньяху «крупнейшей газовой сделкой в истории Израиля». Первый этап, предусматривавший продажу 20 миллиардов кубометров газа со скоростью 2 миллиарда кубометров в год, должен был начаться в первой половине 2026 года. За весь срок действия контракта израильская казна должна была получить около 18 миллиардов долларов в виде налогов и роялти (https://oilprice.com/Energy/Natural-Gas/Eastern-Mediterranean-Gas-Balance-Shifts-as-Israel-Ramps-Up-Production.html).
Параллельно развивался европейский трек. Министр энергетики Израиля Эли Коэн провёл в Афинах встречу с министрами энергетики Греции, Кипра и США и заявил о «значительном прогрессе в вопросе возможности строительства газопровода» для транспортировки израильского газа через Кипр и Грецию в Европу. Коэн подчеркнул, что для администрации Трампа энергетика являлась вопросом национальной безопасности, что повысило осуществимость проекта. Целью, по его словам, было «построить инфраструктурный коридор, который обеспечит альтернативу российскому энергетическому маршруту и позволит обойти хуситов» (https://www.jpost.com/israel-news/article-872979).
Таким образом, к началу конфликта Израиль располагал всеми элементами для становления в качестве ключевого регионального и, потенциально, трансрегионального поставщика газа: (1) растущими мощностями, (2) подписанными стратегическими контрактами, (3) дипломатической поддержкой и (4) заинтересованными покупателями.
Решения первых часов войны: отключение месторождений и прекращение экспорта
28 февраля 2026 года, сразу после начала военной операции, Министерство энергетики и инфраструктуры Израиля распорядилось о временном закрытии газовых месторождений и приостановке всего экспорта природного газа в Египет и Иорданию. Министр энергетики Эли Коэн объявил чрезвычайное положение в секторе природного газа (https://www.spglobal.com/energy/en/news-research/latest-news/crude-oil/022826-israel-halts-gas-exports-amid-iranian-missile-strikes ).
После распоряжения о приостановке компания Chevron объявила форс-мажор на платформе Левиафан. Компания Energean подтвердила получение указания о «временной приостановке добычи и эксплуатации плавучей установки Energean Power, обслуживающей месторождение Кариш в связи с недавней геополитической эскалацией в регионе».
Израиль официально уведомил Египет о прекращении поставок, сославшись на пункт о форс-мажоре в газовых контрактах, освобождающий стороны от ответственности за перебои, вызванные чрезвычайными обстоятельствами, такими как война или действия правительства (https://english.ahram.org.eg/NewsContentP/3/563149/Business/Israel-suspends-gas-exports-to-Egypt-amid-regional.aspx).
Общий объём приостановленных поставок составил примерно 1,1 миллиарда кубических футов в день с месторождений Тамар и Левиафан, что, по подсчетам специалистов Колумбийского университета, в годовом исчислении транслируется в 13–14 миллиардов кубометров в год, не поставленных в адрес Египта и Иордании (https://www.energypolicy.columbia.edu/us-israeli-attacks-on-iran-and-global-energy-impacts/).
Иллюзия безопасности: почему отключение месторождений не было продиктовано реальными военными потребностями
Центральный тезис правительства — что остановка экспорта была необходима для обеспечения национальной безопасности — не выдерживает критического анализа при сопоставлении с фактическими обстоятельствами и логикой собственных действий Министерства энергетики.
Селективность остановки указывает на отсутствие реальной угрозы инфраструктуре. Месторождение Тамар продолжало работать, хотя и в сокращённом режиме, обеспечивая внутренние потребности Израиля. Левиафан и Кариш были остановлены полностью. Если бы речь шла о реальной угрозе морской инфраструктуре — ракетных ударах, диверсиях, подводных минах, — логика безопасности требовала бы равного обращения со всеми месторождениями. Тамар расположено всего в 80 километрах от берега и ничуть не менее уязвимо, чем Левиафан на расстоянии 130 километров от Хайфы. Однако Тамар продолжало работать, что свидетельствует о том, что решение об остановке было мотивировано не защитой инфраструктуры, а стремлением сократить экспорт, сохранив топливо для внутреннего потребления.
Собственные слова министра энергетики подтверждают иную мотивацию. Во время конфликта в июне 2025 года — события, которое по своей структуре стало точным прецедентом для действий февраля-марта 2026 года — министр Эли Коэн открыто заявил: «Я не хочу использовать наши стратегические хранилища, поэтому мне пришлось сократить экспорт». Он подтвердил, что лично контактировал с Египтом и Иорданией по поводу сокращения поставок и подчеркнул: «Для меня самое важное — это (снабжение) Израиля». Коэн также отметил, что решения о работе месторождений принимались совместно с военными: «Мы работаем с ними, с ВМФ, и сейчас они рекомендуют, чтобы одно (месторождение) продолжало работать, а два были закрыты» (https://www.arabnews.com/node/2604951/middle-east). Те же самые месторождения — Левиафан и Кариш — были закрыты и в феврале-марте 2026 года, а Тамар и тогда продолжила работу.
Таким образом, паттерн действий Министерства энергетики был абсолютно идентичным и в июне 2025, и в феврале 2026 года, что указывает не на адаптивное реагирование на конкретные военные угрозы, а на заранее заготовленный шаблон действий, в котором экспорт рассматривается как сопровождающий, стратегически не важный элемент, которым можно пожертвовать при любой эскалации. Военные «рекомендации» ВМФ служили формальным обоснованием, но фактическая мотивация — нежелание расходовать стратегические запасы, которые как раз и существуют для таких ситуаций — была открыто артикулирована самим министром.
Формулировка заявления о возобновлении экспорта 9 марта окончательно раскрывает подлинную логику. Министерство энергетики объявило: «На данном этапе поставки природного газа в Египет осуществляются только за счёт излишков, имеющихся после полного удовлетворения потребностей внутренней экономики, прежде всего электроэнергетического сектора» (https://www.zawya.com/en/business/energy/israel-resumes-natural-gas-exports-to-egypt-on-limited-basis-israeli-energy-ministry-says-chkzjtw3). Это заявление превращает экспорт из договорного обязательства в факультативную функцию, зависящую от остатка после удовлетворения внутреннего спроса. Такая формулировка не имеет ничего общего с безопасностью инфраструктуры — она отражает политику ресурсного изоляционизма, проводимую под прикрытием военного кризиса.
Довоенная позиция Министерства финансов Израиля — контекст, который нельзя игнорировать. Ещё до войны, в рамках законопроекта об экономических соглашениях к бюджету 2026 года, Министерство финансов Израиля опубликовало предложения по ограничению экспорта газа, согласно которым суточный объём экспорта должен был быть сокращён таким образом, чтобы 15% внутреннего спроса оставалось в недрах для будущего использования. Экспорт предлагалось дополнительно ограничить, если не будут завершены строительство инфраструктуры для импорта и хранения газа. Министерство энергетики возражало, заявляя, что это попытка обойти рекомендации комитета Даяна (https://www.globes.co.il/news/article.aspx?did=1001525867). Военный кризис, таким образом, де-факто реализовал позицию Министерства финансов, причём без необходимости проведения законодательного процесса: экспорт был прекращён. Министерство финансов победило в аппаратной борьбе – но не Минэнерго Израиля, а израильские стратегические позиции как регионального держателя углеводородов.
Разрушение статуса надёжного поставщика: как Израиль толкает покупателей к диверсификации
Наиболее разрушительным и, вероятно, необратимым последствием решений 28 февраля стало системное подрывание статуса Израиля как надёжного поставщика газа. Действия Египта и Иордании в дни после прекращения поставок продемонстрировали не столько панику, сколько целенаправленную активацию уже подготовленных стратегий ухода от израильской зависимости.
Египет: от покупателя к архитектору альтернативной инфраструктуры
Прекращение поставок израильского газа было названо «самым непосредственным ударом по энергетическому балансу Каира» (https://www.thenationalnews.com/business/economy/2026/03/02/egypts-economy-in-crisis-as-financial-turmoil-grips-region/). Египет, добывающий около 4,1 миллиарда кубических футов природного газа в день при внутреннем спросе в 6,2 миллиарда кубических футов, критически зависел от израильских поставок, составлявших в январе 2026 года в среднем около 920 миллионов кубических футов в день) (https://www.mees.com/2026/3/6/power-water/egypt-proves-resilient-as-israel-halts-gas-exports/47cd96b0-196e-11f1-af7e-957566fa3455).
Однако реакция Египта была не реакцией застигнутого врасплох партнёра, а спланированным переключением на альтернативные источники (http://www.icis.com/explore/resources/news/2026/03/02/11184216/q-amp-a-war-in-the-middle-east-and-consequences-for-energy-markets):
— Египет немедленно начал ускорять импорт сжиженного природного газа, форсируя поставки партий СПГ, законтрактованных заблаговременно в рамках крупных сделок предыдущего года).
— Министерство нефти Египта подтвердило, что арендовало плавучие установки для хранения и регазификации (FSRU) совокупной мощностью около 2 миллиардов кубических футов в сутки, и заявило о планах импортировать 75 партий СПГ в 2026 году на сумму 3,75 миллиарда долларов).
— уже 2 марта 2026 года египетская государственная компания EGAS объявила экстренный тендер на закупку трёх партий СПГ с поставкой в марте, с завершением торгов 5 марта.
Особенно показательна оценка MEES от 6 марта 2026 года: Египет «продемонстрировал устойчивость к прекращению поставок израильского газа благодаря плавучим хранилищам и установкам регазификации, приобретённым после предыдущего перебоя» (https://www.mees.com/2026/3/6/power-water/egypt-proves-resilient-as-israel-halts-gas-exports/47cd96b0-196e-11f1-af7e-957566fa3455). Эта формулировка фиксирует критический сдвиг: Египет не просто справляется с текущим кризисом — он строит инфраструктуру, предназначенную для системного снижения зависимости от израильского газа. Каждый новый FSRU, каждый долгосрочный контракт на СПГ — это элемент инфраструктуры, которая сохранит свою ценность и после возобновления израильских поставок и которая объективно сокращает будущую долю Израиля на египетском рынке.
Иордания: политическая токсичность газовой зависимости
Ситуация с Иорданией оказалась ещё более разрушительной для стратегических интересов Израиля. Иорданский газ, поставляемый из Израиля, составлял более 50% потребностей страны.
1 марта 2026 года министр энергетики и минеральных ресурсов Иордании официально объявил о прекращении поставок, сославшись на «недавние региональные события». Министерство активировало план действий в чрезвычайных ситуациях, и Иордания начала использовать альтернативные источники топлива — дизельное топливо и мазут — для выработки электроэнергии. Затраты на альтернативные источники составили приблизительно 1,8 миллиона иорданских динаров в день (https://peoplesdispatch.org/2026/03/06/israel-suspends-gas-exports-to-jordan-underscoring-slogan-the-enemys-gas-is-occupation/).
Политическое измерение оказалось не менее болезненным: иорданские группы, выступающие против нормализации отношений с Израилем, немедленно выступили с заявлениями, критикующими газовое соглашение в свете приостановки поставок (https://peoplesdispatch.org/2026/03/06/israel-suspends-gas-exports-to-jordan-underscoring-slogan-the-enemys-gas-is-occupation/). Каждый день прекращения поставок укреплял политические позиции тех сил в иорданском обществе, которые изначально выступали против энергетической зависимости от Израиля.
3 марта 2026 года Египет увеличил экспорт электроэнергии в Иорданию на 29% — с 175 МВт до 225 МВт — для поддержки иорданской энергосистемы после прекращения поставок газа из Израиля (http://newsbase.com/story/egypt-boosts-electricity-exports-to-jordan-by-29-amid-gas-supply-halt-429209). Этот факт заслуживает особого внимания: Египет, сам страдающий от прекращения израильских поставок, нашёл ресурсы для помощи Иордании, фактически демонстрируя альтернативную модель региональной энергетической политики, из которой Израиль сейчас сам себя исключил.
Оценки аналитиков: точка невозврата
Отраслевые аналитики считают, что приостановка экспорта «способствует изменению энергетических сделок в регионе» и может привести к усилению конкуренции среди альтернативных региональных поставщиков, стремящихся заполнить нишу, образовавшуюся после ухода израильского газа с египетского и иорданского рынков.
Аналитик MEES от 8 марта 2026 года отметил, что израильский газ может экспортироваться в соседние страны только по стационарным трубопроводам (https://enterpriseam.com/egypt/2026/03/08/israeli-gas-exports-begin-returning-to-egypt-following-pre-emptive-field-closures/) – страна не обладает и даже не планирует никакой инфраструктуры СПГ. Эта инфраструктурная негибкость, в сочетании с проявленной политически мотивированной ненадёжностью, превращает Израиль в поставщика с наихудшей возможной комбинацией характеристик: он привязан к ограниченному числу маршрутов и при этом неспособен гарантировать бесперебойность поставок даже по этим маршрутам.
Упущенное стратегическое окно: глобальный энергетический кризис как нереализованная возможность Израиля
Решения 28 февраля были приняты не в условиях стабильного глобального рынка газа. Они были приняты в момент начала крупнейшего энергетического шока со времён российско-украинского кризиса 2022 года — шока, создавшего беспрецедентные возможности для любого поставщика, способного обеспечить надёжные объёмы газа.
Масштаб глобального шока
28 февраля 2026 года Иран объявил о закрытии Ормузского пролива в ответ на авиаудары. Через этот пролив транспортируется около четверти мирового объёма СПГ. По данным Центра глобальной энергетической политики Колумбийского университета, были нарушены поставки около 110 миллиардов кубометров сжиженного природного газа в год, что составило 19% от мирового объёма торговли СПГ в 2025 году. Катар — крупнейший поставщик СПГ — также прекратил экспорт (https://www.timesofisrael.com/iran-war-puts-at-risk-key-infrastructure-that-supplies-worlds-oil-and-gas/). В том же документе Центр глобальной энергетической политики Колумбийского университета оценил, что в годовом исчислении шок предложения, вызванный остановкой израильских месторождений и нарушением работы Ормузского пролива, был сильнее, чем кризис 2022 года, когда экспорт российского трубопроводного газа в страны ЕС сократился примерно на 80 миллиардов кубометров (https://www.energypolicy.columbia.edu/us-israeli-attacks-on-iran-and-global-energy-impacts/).
Ценовая динамика была и остается алармистской. К 9 марта 2026 года цены на газ в средиземноморском хабе достигли почти 70 евро/МВтч из-за продолжающегося конфликта и приостановки добычи на месторождениях Восточного Средиземноморья. Азиатский рынок СПГ JKM подскочил с 10,697 долл./MMBtu (27 февраля) до 18,922 долл./MMBtu (13 марта) — рост почти на 77% за две недели.
14 марта 2026 года генеральный директор JERA Global Юкио Кани предупредил в Токио, что мировой рынок СПГ «не обладает достаточной мощностью, чтобы восполнить дефицит», образовавшийся из-за закрытия Ормузского пролива.
Что Израиль мог сделать — и чего не сделал
В условиях, когда четверть мирового объёма СПГ была заблокирована в Ормузском проливе, катарский экспорт прекратился, альтернативные поставки СПГ для Египта и Иордании стали физически недоступны или чрезвычайно дороги, а цены на газ в Средиземноморье достигли 70 евро/МВтч, Израиль — единственный поставщик трубопроводного газа в регионе, чья инфраструктура не была затронута конфликтом в Персидском заливе, — добровольно отключил свои месторождения и прекратил экспорт.
Это решение было принято в ситуации, когда:
— Левиафан, крупнейшее месторождение Средиземноморья, физически не подвергся атаке – более того, прикрытие одного небольшого объекта (платформы) – прямая задача ВМФ, которая решила её проще: выведя платформу из эксплуатации и запретив работу;
— Тамар продолжало работать для внутренних нужд, что демонстрировало техническую возможность добычи;
— Трубопроводная инфраструктура для экспорта в Египет и Иорданию оставалась неповреждённой;
— Покупатели — Египет и Иордания — отчаянно нуждались в газе и были готовы платить любую цену.
Вместо этого Израиль не только отказался от исполнения контрактных обязательств, но и от возможности стать незаменимым поставщиком в условиях глобального дефицита. Страна, которая за несколько недель до войны вела переговоры о газопроводе в Европу, заявляя о намерении «обеспечить альтернативу российскому энергетическому маршруту» (https://www.jpost.com/israel-news/article-872979), продемонстрировала, что не может надёжно обеспечить газом даже ближайших соседей.
Парадокс заявления Нетаньяху 10 марта
Через десять дней после полной остановки экспорта, на встрече с премьер-министром Италии Мелони в Риме, премьер-министр Нетаньяху заявил: «У нас есть запасы газа, которые мы сейчас экспортируем, и мы хотели бы ускорить экспорт газа в Европу через Италию». Он добавил: «Я думаю, нам следует очень внимательно и быстро рассмотреть возможность строительства завода по производству сжиженного природного газа, возможно, на Кипре, чтобы увеличить экспортные мощности Израиля по газу в Италию и из Италии в Европу» (https://www.hungarianconservative.com/articles/politics/israel_italy_netanyahu_meloni_gas_mediterranean_offshore_field_european_hub/).
Это заявление, сделанное в момент, когда экспорт в Египет был возобновлён лишь в «небольших объёмах» и только «за счёт излишков», а экспорт в Иорданию был заблокирован полностью, представляет собой документ поразительного когнитивного диссонанса. Премьер-министр предлагал Европе стать покупателем израильского газа в тот самый момент, когда Израиль не мог — или не хотел — обеспечить поставки действующим контрагентам. Для любого европейского лица, принимающего решения в области энергетической безопасности, заявление Нетаньяху 10 марта стало не рекламой надёжности, а предупреждением о рисках.
Предвоенные предупреждения экспертов: проигнорированные сигналы
Системные просчёты Израиля в газовой сфере не были неожиданностью. Задолго до начала боевых действий аналитики указывали на фундаментальные риски израильской энергетической политики.
Аналитик Томер Паз-Савицкий предупреждал: «Вероятно, с Израилем произойдет то же, что и с другими странами, которые в прошлом были энергетически независимы, а благодаря либеральной экспортной политике стали зависимы от дорогостоящего импорта природного газа, такими как Нидерланды или Великобритания» (https://www.timesofisrael.com/as-major-egypt-gas-deal-burns-through-reserves-public-will-end-up-paying-the-price/).
Габриэль Митчелл из Института Митвим заявил, что пик потребления газа, ранее ожидавшийся примерно в 2045 году, теперь прогнозируется на 2035 год. Он подчёркивал: «Израиль должен признать, что его запасы газа сокращаются, в то время как спрос на газ растёт, а это значит, что стране необходимо начать планировать будущее после пика потребления газа и то, как обеспечить, чтобы этот переход не оказал негативного влияния на экономический рост и энергетическую безопасность» (https://www.timesofisrael.com/as-major-egypt-gas-deal-burns-through-reserves-public-will-end-up-paying-the-price/).
Эти предупреждения приобретают новое измерение в контексте действий февраля-марта 2026 года. Если запасы конечны и пик потребления приближается быстрее, чем ожидалось, то каждый день добровольного простоя экспорта — это не только упущенная выручка, но и сокращение временного окна, в течение которого Израиль может монетизировать свои газовые ресурсы и конвертировать их в стратегическое влияние. Позиция Министерства финансов о необходимости сохранять 15% внутреннего спроса в недрах в сочетании с практикой военного времени, когда экспорт прекращается при каждой эскалации, означает, что значительная часть газа может никогда не быть монетизирована — ни на экспортных рынках, ни на внутреннем.
Контрпродуктивность ранее заключённых сделок в новом контексте
Ещё до начала военной операции израильская газовая дипломатия содержала внутренние противоречия, которые конфликт превратил в открытые провалы. Министр энергетики США Крис Райт отменил свой запланированный визит в Израиль после того, как премьер-министр Нетаньяху и израильский министр Коэн отказались подписать соглашение об экспорте газа с Египтом на сумму 35 миллиардов долларов. Коэн заявил: «Американцы хотели, чтобы мы подписали соглашение об экспорте с Египтом, но мы хотели обеспечить как безопасность, так и справедливую цену». Сообщалось также, что израильские официальные лица хотели убедиться в том, что Египет «в полной мере выполнит свои обязательства по мирному договору, особенно на фоне сообщений о масштабном военном строительстве на Синае и предполагаемых нарушениях Каиром соглашения о прекращении огня» (https://www.jpost.com/israel-news/article-872979).
Таким образом, Израиль связал газовый экспорт с политическими условиями безопасности ещё до войны, а затем использовал войну как основание для полного прекращения экспорта. Для Египта эта последовательность читается однозначно: Израиль рассматривает газ не как коммерческий товар, а как инструмент политического давления, подлежащий отключению при любом ухудшении отношений. Рациональной реакцией покупателя в такой ситуации является максимально возможная диверсификация — что Египет и продемонстрировал, арендовав FSRU мощностью 2 миллиарда кубических футов в сутки и запланировав импорт 75 партий СПГ на 3,75 миллиарда долларов.
Вывод: три измерения стратегического невежества
Измерение первое: безопасность как предлог
Полная остановка месторождений Левиафан и Кариш при продолжении работы Тамар, идентичный паттерн действий в июне 2025 и феврале 2026 годов, открытое признание министром Коэном мотивации сохранения стратегических запасов, формулировка возобновления экспорта как продажи «излишков» и семидневный разрыв между остановкой месторождений и первой реальной атакой на энергетическую инфраструктуру Израиля — всё это указывает на то, что решения были мотивированы не военной необходимостью защиты инфраструктуры, а ресурсным национализмом и внутриполитическими соображениями, облечёнными в риторику безопасности.
Измерение второе: разрушение репутации поставщика
Двукратное прекращение поставок менее чем за год (июнь 2025 и февраль 2026) при ссылке на форс-мажор, порождённый собственными наступательными военными действиями Израиля; формулирование экспорта как функции от внутренних «излишков»; неспособность восстановить полные объёмы экспорта даже через две недели после начала кризиса; одновременные заявления о планах экспорта в Европу при невозможности обеспечить действующие контракты — всё это системно уничтожает статус Израиля как надёжного поставщика и ускоряет переход покупателей к альтернативным источникам, что подтверждается конкретными действиями Египта (FSRU, экстренные тендеры на СПГ) и Иордании (переход на дизель и мазут, активация чрезвычайных планов). Отраслевые аналитики прямо констатировали, что приостановка «способствует изменению энергетических сделок в регионе».
Измерение третье: упущенное стратегическое окно
Глобальный энергетический кризис, вызванный закрытием Ормузского пролива и блокировкой 19% мирового объёма торговли СПГ, создал для Израиля историческую возможность стать безальтернативным поставщиком в Восточном Средиземноморье. Эту возможность усиливали: прекращение катарского экспорта, рост цен на газ до 70 евро/МВтч в средиземноморском хабе, рост азиатских цен на СПГ на 77% за две недели, предупреждения крупнейших игроков отрасли о физической неспособности рынка восполнить дефицит, и угрозы Ирана портам ОАЭ, ещё более ограничивающие альтернативные маршруты. Израиль, располагающий единственной в регионе неповреждённой трубопроводной инфраструктурой для экспорта газа, добровольно устранился с рынка в момент максимального спроса и максимальных цен.
Заключение
Действия Израиля в области экспорта газа в период с 28 февраля по 14 марта 2026 года представляют собой один из наиболее наглядных примеров того, как государство может одновременно наносить ущерб себе во всех ключевых измерениях политики – в конкретном примере энергополитики.
Если Израиль намерен сохранить какое-либо будущее в качестве значимого экспортёра газа, ему необходимо фундаментально пересмотреть подход, при котором экспортные обязательства рассматриваются как функция, подлежащая отключению при каждой эскалации. Предупреждения аналитиков о приближающемся пике потребления и сокращающемся временном окне для монетизации ресурсов делают этот пересмотр не просто желательным, а экзистенциально необходимым. Окно возможностей сужается, а каждый добровольный простой приближает момент, когда израильский газ перестанет быть востребован — не потому, что он закончится в недрах, а потому, что покупатели найдут более надёжных поставщиков.
