Яков Р о й т м а н : вне верлибра и стихиры, — клинический психолог (Тель-Авив).
***
Не засыпай
если уснёшь
я стану сном
так страшно цветут маки
тянет уснуть
трясина
не засыпай
я буду
ветер качающий кроны
мост
тень
по ту сторону
слов
***
Грань камня в твоем взгляде
сглажена временем,
бьющимся об него.
И я – узор ли чайки
на невидимом небе?
Уже не видимом тобой.
Искра ли удара дня о день?
Но чем глаже грань,
тем тяжелее мне загораться.
Отпустишь ли меня
в мерцание фонарей,
прежде чем подарить камни
перехлёсту прибоя?
***
Пыль все ругают
Пыль это язык предметов
Она слишком земная
И безразлична к Богу
Витает в храмах
Витает в борделях
Мы говорим друг другу
Пыль на ветру
Пыль безразлична
Она безразличие
Безразличие
Я видел как плачет мать
Увидев след ладошки
Мертвого ребенка
На пыльной
Колыбели
***
Пригласи меня на своё расставание с летом.
Пригласи, пусть я ничего не понимаю.
Не вижу.
Пусть остывающие камни на берегу тебе ближе.
Пусть уставшие чайки ближе.
Пригласи меня, пропустившего лето.
Впусти в свое расставание.
***
Саксофонист
складывает блюзом
пространство набережной
в чашу моих ладоней.
В ней – море, закат и летящие птицы.
Приближаю к лицу,
чтобы разглядеть
в глазах птиц
черты забытых дорог.
Ровный аккорд саксофона
выпустил птиц в небо.
Солнце садится, воркуя,
на мое плечо.
***
Мне негде остановиться.
Память предпочитает изгнания.
Осень – полёт к земле.
Весна –
ворочать глыбы льда
и принимать гостей –
вроде грачей-непосед,
шаловливого ветра.
Мне негде остановиться в этом движении.
Даже тень моя тянет меня вперед,
дергает за руку:
идем!
***
Пусти меня, отдай меня, весна.
В переплетенье ветра с облаками
есть горькая простая тишина,
и в ней бредут простившиеся с нами,
простившие нам глянцевый покой,
сусальное пустяшное бездействие;
там время – паводок; терпение – рекой
втекает;
и ночь там не злодействует.
И этой встрече почему-то нет конца,
она – как устье дорогих событий;
мои стираются черты лица,
и облака плывут до горечи обыденно.
***
детям транснистрии
Я – гость забытых полустанков,
свидетель ржавых фонарей;
протяжного пути подранок,
невольник лающих дверей.
Сто три случайных пассажира,
бредущих темным коридором,
дошедших до предела мира, –
ведут со мною разговоры.
А в их глазах мерцают встречи,
разодранные на кусочки.
Их расставаньем искалечили,
и каждый умер в одиночку.
Ко мне протягивают руки;
сжимает каждый в кулаке
нечеловеческие муки;
не выносимые строке.
Они не преданы земле,
не взяты равнодушным небом.
И я в нерастворимой мгле
их слышу.
Будто смерти не было.
***
Есть ли след?
Есть ли намёк?
Есть ли тень?
Невозможно искать,
если ты чужой.
Нет твоих букв и тепла
на свитках коры,
в улыбках прохожих,
в сонном взгляде луны,
мигающей сквозь облака.
Тает февральский холод.
Холод – как звук,
помнящий песню.
Пелена расставанья
на синем зрачке
весны.
***
По цветочку, да по семечку,
по крупицам в зыбучих часах;
полым камешком в битое темечко;
сапогом? непременно так в пах.
Что поделаешь? дождь очень колок,
и скрипит проржавевшая ночь;
путь щербатый вьючный не долог,
и продлить его вовсе не прочь.
В небесах, задернутых лесом,
одинокая, не спеша,
позабытая, неизвестная,
не моя ли бредёт душа?
***
………………..Ольге Мищенковой
Скоро осень уже, не отвертеться,
не распихать по карманам листья,
не набрать про запас меда, ягод, солнце.
Осень рядом, глаза её печальны,
она грустно глядит на меня
и листвою посыпает мне голову,
словно я должен скорбеть о ком-то.
Приглашаю за стол.
Тяжелая у неё судьба.
Так бродить –
немой, опустошенной…
Ягод поедим, стихи почитаю;
прислонившись к облетевшему каштану,
о весенних днях помечтаю.
Слушает меня,
кивает
голою кроной,
хотя с весной не знакома.
Вижу свинцовую печаль облаков,
она плачет,
вытру ей слёзы,
и уже без неё
на зимнюю дорогу.
Декабрь.
