Татьяна Хохрина. Рассказ. Не по-людски

Владимир Любаров. «Ангел»

НЕ ПО-ЛЮДСКИ

Татьяна Хохрина

— Коль, не видел, Соня пришла?

— Я думал, уволили ее уже. Говорили же, что очистят от этих… ну это… органы все. Ну после врачей-то.

— Да нет, про нее не слышал пока. Вообще, жалко, если попрут. Они с матерью вдвоем, а работает вообще одна Сонька. Хорошая девка. И красивая такая! Прям не скажешь, что евреечка.

— Да ладно, сразу видно, ты что!

Но девка неплохая, все улыбается.

А может, и притворяется. Они же хитрожопые такие. И все с вывертом, не как у людей.

И не волнуйся, не пропадут. У них всегда деньги прижоплены. Ты о себе лучше беспокойся!

А что ты ее ищешь-то? Соскучился?

— Да ладно тебе! Степаныч велел к нему прислать. Небось как раз увольнять и будет.

Соня вошла в кабинет прокурора района, улыбаясь и не ожидая ничего плохого, как любая ее жизнерадостная восемнадцатилетняя ровесница.

К тому же она знала, что Василий Степаныч к ней точно хорошо относится, всегда конфетку на стол кладет или яблоко, а иногда даже шутя за косу дергает.

Называет «лучшая коса Московской прокуратуры». И на занятия в институт всегда отпускает, хотя часто сам по вечерам задерживается.

А в праздник Советской Армии, когда Соня весь вечер играла на пианино и пела, даже сам под ее аккомпанемент исполнил «Ничь яка мисячна» и поцеловал Соню в лоб. Ну, он, правда, выпивший был.

— Садись. Как дела твои? Справляешься? А в институте? Курс у тебя какой, все забываю? Не обижают наши-то? А то фронтовики — народ простой!

Соня поняла, что это запев, что можно и не отвечать. Он позвал ее за чем-то другим, только пока не ясно зачем.

— Я что тебя позвал-то… Я, ты знаешь, крутить не люблю! Ты — девушка грамотная, ситуация в стране тебе известна. И то, какую неблаговидную роль в ней играют твои эти… ну как сказать… такие же, как вы, ты, то есть… Ну, евреи, короче, ты уж извини.

Но из песни слов не выкинешь!

Я сам не ожидал, даже дружил в школе с некоторыми. Но не об этом речь. В общем, нехорошо, можно сказать, не по-людски, даже по-вражески, как теперь выясняется, повели себя очень даже многие граждане еврейской национальности, хотя мы их заслонили собой от фашистской гадины. А они, вы, то есть, все на заграницу заглядывались.

Я уж не говорю об этих выродках, что под маской врачей травили и фактически убивали лучших наших товарищей. Ну этим мы по следственной линии занимаемся, а я сейчас о тебе.

К тебе конкретно претензий нет, работаешь хорошо, грамотная, учишься, опять же, и на рояле тоже…

Но должна понимать. Именно из доброго к тебе отношения я с тобой так говорю.

Судьба ваших всех практически ясна. Это уже детали, где вам жить определят — в Забайкалье там, или еще где на Севере, или в Азии, но вопрос о высылке почти решен.

И я обращаюсь к тебе как к комсомолке и, несмотря ни на что, хорошему человеку. Ты ведь встречаешься с парнем, Валентин, кажется. Хороший русский парень. Фронтовик. Всю войну — без единой царапины и живой вернулся, матери на радость.

Так неужели у тебя хватит совести жизнь ему изгадить?! Разве заслужил он это?! Если ты, как мы всегда считали, достойный человек, ты должна его от себя отодвинуть! Не по-людски это — его за собой в яму тянуть.

Подумай об этом.

Увольнять тебя мы не будем, работай, все равно это ненадолго.

А парня отпусти. Ну иди. К тебе лично, как уже сказано, претензий нет.

Любе скажи, чтоб чаю мне принесла.

Соня вышла из приемной, не помнила, как дождалась окончания рабочего дня и поспешила домой.

За весь день она больше не проронила ни слова, только внутри что-то дрожало мелко-мелко и руки были такие ледяные, словно не июль, а февраль. И печатать не могла совсем. Ну, неважно. Теперь вообще все уже неважно.

Когда она ехала в метро, вдруг поймала на себе несколько удивленных взглядов.

Было безразлично, но автоматически она провела рукой по волосам, потом по лицу. Ладонь была мокрая. А когда она опустила глаза, то увидела, что от слез расплывается темное пятно на выцветшем старом платье.

Как неловко!

Нельзя реветь при людях.

Стыдно, все смотрят.

А может, они смотрят, потому что гадают, не преступница ли она? Не преступники ли ее мама, тетка, двоюродные братья и баба Гута?

Ведь точно известно, что не преступники, только про маминых и папиных родных, которых немцы расстреляли.

А остальные под сомнением. Как она.

На платформе ее ждал Валька, издалека улыбаясь во все лицо. Надо сказать, чтобы он уходил. Василий Степаныч прав, нельзя портить жизнь человеку, который тебя так любит.

Только как ему сказать?

Может, он не знает про все это.

Или не понимает, какая опасность ему грозит.

Когда Валька увидел Сонино лицо, он ужаснулся. Что случилось?! Мама?! Ей не удалось ничего придумать, она вообще не умела врать.

Она вытащила его в тамбур электрички и, не вытирая слез, пересказала весь сегодняшний разговор.

И замолчала. И ей казалось, что колеса вагона так грохочут на стыках, что страшный железный звук колотит ей по голове, вбивая ее в пол.

Но потом она услышала другой звук.

Валька смеялся!

Как же он смеялся! Его хохот заглушил и стук колес, и паровозные гудки, и голос в репродукторе, и болтовню пассажиров.

— Повезло тебе, Софка, что я крестьянский сын.

А то кто там на севере тебе дом построит и землю вспашет?!

Хорошо бы в тайгу сослали, там охота прямо от порога, не то что сейчас я за сто километров на попутках езжу!

Вытирай сопли, а то я маме своей говорил, что ты красавица, а приведу сейчас зареванную и гундосую!

Ты уж меня не позорь.

Они прожили вместе пятьдесят два года.

Это были мои родители.