От инквизиции до наших дней: почему власть в кризисе возвращается к «еврейскому вопросу»

История показывает, что в периоды финансовых и политических кризисов власть нередко выбирает не экономические реформы, а символическую риторику. Испанская инквизиция стала одним из первых примеров того, как религиозная и идентичностная повестка использовалась для решения сугубо политических и долговых проблем. Спустя пять столетий этот механизм не исчез — он лишь принял более мягкую и публично допустимую форму.

В подобных ситуациях речь идёт не о случайных реакциях, а о повторяющемся управленческом приёме. Когда экономические решения становятся слишком болезненными, власть стремится перенести напряжение в символическую плоскость, где конфликт можно контролировать словами, а не цифрами. Именно так формируется модель, которая впервые была оформлена в Европе на рубеже Средневековья и Нового времени

Финансовая реальность позднесредневековой Испании

В конце XV века, в период правления Фердинанд II Арагонский и Изабелла I Кастильская, Испания находилась в состоянии хронического дефицита. Военные кампании, завершение Реконкисты, содержание королевского двора и управление расширяющимся государством требовали постоянного притока средств.

Христианская церковь в тот период официально запрещала ростовщичество для христиан. В результате финансовые функции — кредитование, расчёты, обслуживание долгов знати и короны — де-факто выполняли группы, не подпадавшие под церковный запрет. Исторически так сложилось, что значительную роль в этих процессах играли еврейские предприниматели и финансисты, обладавшие навыками торговли, счёта и международных связей.

Важно подчеркнуть: речь шла не о «заговоре» или монополии, а о структурном перекосе, созданном самой религиозной системой запретов. Корона Испании оказалась глубоко закредитованной, прежде всего перед теми, кто выполнял разрешённые, но социально уязвимые финансовые функции.

Инквизиция как экономико-политический инструмент

Когда необходимость обслуживать долги достигла критической точки, перед королевской властью встал выбор: финансовая реструктуризация с пересмотром обязательств либо политическое решение, позволяющее избавиться от долгов без признания собственной несостоятельности.

Инквизиция, институционализированная при участии Томас де Торквемада, стала таким решением. Формально религиозная, по сути она превратилась в экономический и политический инструмент: конфискация имущества, изгнание и репрессии позволили одномоментно перераспределить ресурсы и аннулировать долговые обязательства.

С этого момента процесс утратил исключительно религиозный характер и приобрёл отчётливо антиеврейскую направленность, поскольку именно эта группа оказалась связана с финансовой инфраструктурой королевства. Антисемитизм стал не причиной, а следствием выбранной модели выхода из кризиса.

Важно подчеркнуть: первопричиной инквизиции был не богословский конфликт как таковой. Он стал формой легитимации репрессивной политики. Государство в кризисе переложило ответственность за системные проблемы на определённую группу, объявив её угрозой общественному порядку.

Этот механизм — поиск внешнего или внутреннего «врага» в момент бюджетного и политического тупика — оказался удивительно живучим.

Современная Испания: антиизраильская риторика без разрыва отношений

Спустя пятьсот лет Испания остаётся демократическим государством, членом ЕС и НАТО. Однако в последние годы страна демонстрирует резкое усиление антиизраильской риторики на уровне политических заявлений. Это особенно заметно при правительстве Педро Санчес.

Заявления представителей правящей коалиции, включая партию Podemos и блок Sumar, регулярно выходят за рамки традиционной дипломатической критики. При этом важно подчеркнуть: речь идёт не об антисемитизме, а именно об антиизраильской риторике. При этом официальные дипломатические и экономические отношения между Испанией и Израилем продолжают функционировать.

Это ключевое отличие от исторического прецедента: сегодня речь идёт не о конфискациях и изгнании, а о риторике как инструменте внутренней политики.

Коалиционная демократия и покупка электоральной лояльности

Современная Испания, как и большинство европейских стран, живёт в условиях жёсткой партийной фрагментации. Правящая коалиция во главе с Испанская социалистическая рабочая партия вынуждена учитывать интересы разнородного электората — от умеренных центристов до радикальных левых и групп с ярко выраженной антиизраильской и антизападной повесткой.

Значительную роль играет и демографический фактор: выходцы из Северной Африки и Ближнего Востока, а также молодёжные активистские движения формируют сегменты электората, чувствительные к символической внешнеполитической риторике.

В условиях бюджетных ограничений, роста социальных расходов и необходимости проводить непопулярные экономические решения антиизраильская позиция становится дешёвым и эффективным инструментом мобилизации. Она позволяет продемонстрировать «моральную позицию» без реальных экономических последствий.

Испания — не исключение

Испанский кейс не является уникальным. Похожие риторические всплески периодически фиксируются:

в Германии — на уровне отдельных партий и земельных политиков;
в Великобритании — внутри лейбористского лагеря;
в Польше и Франции — в рамках идентичностных и протестных движений.

Во всех случаях антиизраильская риторика усиливается не в момент политической силы, а в период коалиционных кризисов, бюджетных споров и электоральной нестабильности.

Когда идеология заканчивается: антисемитизм как временный инструмент

Современная история даёт показательные примеры того, насколько условным и ситуативным является политический антисемитизм. Один из наиболее наглядных кейсов связан с президентом Венесуэлы Николасом Мадуро , который на протяжении многих лет использовал жёсткую антиизраильскую и антисемитскую риторику как часть своей внешнеполитической и мобилизационной стратегии. Израиль обвинялся в «империализме», «геноциде», «государственном терроризме». Венесуэла последовательно голосовала против Израиля на площадках ООН, наладив рабочие контакты с Ираном и Хезбаллой. Государственные СМИ транслировали нарративы, которые классически относятся к антисемитским кодам, даже если слово «евреи» прямо не употреблялось.

Однако реальность очень быстро показала цену всей этой идеологии. В тот момент, когда Николас Мадуро оказался в американской тюрьме и под прямым контролем судебной системы США, антиизраильская и антисемитская риторика с него слетела мгновенно — без объяснений и пауз. Исчезли заявления, исчезла «принципиальность», исчезла показная идеологическая поза. Столкнувшись с реальной угрозой многолетнего заключения по обвинениям в наркотрафике, отмывании средств и участии в транснациональной преступности, Мадуро сделал то, что всегда делают подобные режимы в момент истины: отказался от лозунгов и перешёл к выживанию. Свою защиту он доверил не «революционным юристам» и не союзникам по идеологии, а элитным американским адвокатским фирмам, в том числе с еврейскими партнёрами и владельцами. Антисемитизм, годами использовавшийся как политический инструмент, закончился ровно там, где началась персональная ответственность.

Тот же механизм отчётливо проявляется и в современной Украине. При официальной государственной идеологии, где на уровне символов и публичной памяти героизируются фигуры, связанные с убийствами и погромами еврейского населения, включая Степан Бандера, а также при институционализации радикальных и идеологически мотивированных вооружённых формирований, таких как Азов, антиизраильская и антисемитская риторика долгое время воспринималась как допустимая часть политического фона. Однако в момент экзистенциальной угрозы — когда военная и инфраструктурная уязвимость стала критической, — идеологическая жёсткость начала стремительно растворяться. В публичном дискурсе внезапно вспомнили о еврейском происхождении президента Украины Владимир Зеленский, а в адрес Израиль стали звучать претензии и упрёки за отказ поставлять новейшие системы противовоздушной обороны. Идеология, ещё вчера выстраивавшаяся на символическом конфликте, оказалась вторичной перед насущной потребностью в защите, технологиях и выживании — что вновь подтвердило её инструментальный, а не ценностный характер.

Пределы идентичности риторики

Этот пример иллюстрирует универсальный принцип: антисемитизм и антиизраильская риторика существуют ровно до тех пор, пока не затрагивают жизненно важные интересы власти или элиты.

В момент реальной угрозы:

при уголовном преследовании,
при необходимости защиты активов,
при вопросах безопасности,
при выборе технологических или военных решений, идеологические конструкции мгновенно растворяются.

Когда «болят зубы», не спрашивают национальность стоматолога.
Когда рушится потолок, не уточняют происхождение инженера.
Когда требуется эффективная система ПВО, не задаются вопросом, допустимо ли сотрудничество с Израилем с точки зрения вчерашней риторики.

Практика всегда побеждает декларации.

Антисемитизм как симптом слабости, а не убеждение

Исторический и современный опыт показывает: антисемитизм почти никогда не является глубинным, устойчивым мировоззрением власти. Чаще всего он выступает инструментом краткосрочной политической мобилизации, направленным на удовлетворение определённых сегментов электората или отвлечение внимания от внутренних проблем.

Как только: меняется баланс сил, появляется персональная угроза, возникает необходимость реального решения, антисемитская риторика утрачивает смысл и исчезает без следа.

Итоговый вывод

От Испанской инквизиции до современной Европы и Латинской Америки прослеживается одна и та же закономерность: антисемитизм возникает не из силы, а из слабости. Он используется как временный инструмент удержания власти и исчезает в тот момент, когда власть сталкивается с реальностью, не поддающейся идеологическому управлению. Именно поэтому подобная риторика столь громка в периоды политических кризисов — и столь тиха, когда речь заходит о выживании, безопасности и личной ответственности.

Очевидно, что к этим сюжетам ещё не раз придётся возвращаться — как к событиям глубокой давности, так и к совсем недавним примерам, — чтобы объяснять происходящее сегодня. Исторический контекст не исчезает: он лишь меняет форму, лексику и лозунги, оставаясь по сути тем же самым механизмом, который снова и снова проявляется в новом свете.

Марк»с» Колярский