Нет-нет, Влад Гросман не был ни технарём, ни гуманитарием. Много лет назад, после школы, он поступил в московский физтех в Долгопрудном, среди абитуриентов которого цепко держалась молва, что институт вот-вот переведут в красивый краснокирпичный дворец Лефорта на Кукуе, где в своё время Великий Пётр водку пил в тёплой компании. Никого никуда не перевели и не переселили, а одарённый Влад окончил вуз с красным дипломом и был принят на работу в закрытый НИИ, под начало светил отечественной военной науки. Потуги секретных учёных в борьбе со злокозненным Западом, на торосах холодной войны, увлекали Влада не более чем кремлёвская гонка с теми же Штатами по надою молока на душу населения. Разве что нововведённый термин «человеко-сосок» немного скрашивал этот бесперспективный в глазах Влада бег с барьерами. «Мы Америку догнали / По надою молока, / А по мясу не догнали…» Потом шло неприличное.
Цифирь научных величин так и не оккупировала воображение Влада, склонное к игре. Напрочь отвлекшись от сухих математических построений, он мог часами разглядывать репродукции Брейгеля-старшего, Модильяни или «Девочку на шаре» Пикассо. Как, какой необъяснимой силой эти волшебники смогли нарисовать то, что люди воспринимают теперь как отпечаток чуда? То же и с составленными из букв писательскими сочинениями, которые, не в ущерб научной мудрёной периодике, книгочей Влад глотал во множестве: как получилось, что неповторимого Ивана Бунина озарил горний свет, и гениального Платонова, сочинившего «Чевенгур»? Как? Почему их, а не других? Ответ существовал, но Влад сомневался, что с помощью математических формул ему удастся до него когда-нибудь докопаться. И эта полнейшая невозможность даже смиряла поисковый полёт мысли; да и зачем он нужен, адресный ответ, когда без него и проще, и вольней! Так и трепетал Влад в своём НИИ меж молотом цифры и наковальней слова. Его сознание было составлено из букв и цифр, несовместимых друг с другом и державшихся порознь.
«В Космосе обитает неодушевлённая разумная энергия, управляющая процессами Вселенной» — эта основополагающая максима не вызывала ни в душе, ни в сердце Влада ни малейших сомнений. Кто-то же направляет неохватное движение событий, и этот «кто-то» для одних – Бог, для других Высшая сила, а для третьих Главный архитектор, как кому больше нравится.
Поклонение непознаваемому, будь то христианство, иудаизм или хоть деревянные терафимы, обмазанные кровью жертвенных баранов и кур, будило в душе Влада протест: он вырос в семье вполне светской, хотя его дед с бабкой происходили из черты оседлости, где атеистками были разве что мышки в норках. Раввин и богач, выверено дополнявшие друг друга, правили бал в местечковом еврейском мире. Так было в мутном прошлом, так будет и в не менее мутном будущем, если, конечно, оно намерено состояться.
А состоится ли оно, и так и эдак прикидывал обстоятельный Влад, если популяция разумных двуногих вымрет в одночасье от пандемии, ядерной войны или нашествия продвинутых инопланетян? В немилосердном космосе человечество хрупко, как сахарный леденец, и всё может статься. Покамест же люди рождались и умирали, и похороны собирали больше гостей, чем рождество, а поминки – чем юбилеи.
Самым живым примером тому обернулись в новейшей истории похороны Сталина: в погребальной толкучке задавили до смерти несколько сот зевак, явившихся поучаствовать в траурном мероприятии. Точное число поминальных жертв, сложивших головы в бурной толпе, держится в строгом секрете по сей день, чтоб не позориться задним числом перед слабо желудочным окружающим миром. Гей, славяне! Что русскому здорово, то немцу карачун.
Умер Толя Зайцев, бывший сослуживец Влада. Они были ровесниками, до полувековой отметки им недоставало двух лет. Годы назад, в секретном НИИ, они работали в одном отделе, не дружили, а, скорее, приятельствовали. Этот Толя был славный малый, без царя в голове. Не раз и не два, с лучшими намерениями, подъезжал он к Владу, подбивая его вступить в партию и тем самым распахнуть дорогу к защите кандидатской диссертации и накатанной карьере. Но Влад упирался и не вступал. Слиться в единстве с партийной безликой массой ему не улыбалось. Куда милей сидеть на отшибе и глядеть со стороны.
Так повелось у него смолоду. В семье – мать школьная училка химии, отец музыкальный настройщик пианино – от зарплаты до зарплаты царила тишь да гладь, да божья благодать. Папа с мамой, таким образом, не причислялись ни к рабочим гегемонам, ни, тем более, к крестьянам с сохой, а – к социальной интеллигентской прослойке. Эта прослойка с самого начала вызывала у пролетарской власти головную боль, интеллигенты вечно были чем-то недовольны и в отряды строителей светлого будущего никак не встраивались. Вот и родители Влада Гросмана ничего не строили и строить не собирались. Интеллигенты, в лучшем случае, оказывались попутчиками партийного курса, а в худшем – врагами народа и предателями родины.
Влад, стало быть, являлся потомственным интеллигентом во втором поколении. Что же до деда Шлоймо и бабки Брохи, то они вряд ли имели касательство к прослойке, да о ней в местечке Жабокляки никто и слыхом не слыхивал. Что ещё за прослойка? С чем её едят? Знать не знали, слава Богу, и ведать не ведали.
Женитьба разрубает жизнь человека пополам: на смену ветреной воле приходит политая сахарным сиропом любовь, со временем, впрочем, теряющая вкус и становящаяся пресной как маца. Тяга к браку повелась с ветхих пор – для укрепления хозяйственных связей и заповедного продолжения рода. Аминь.
Влад женился, как положено, на двадцать третьем году жизни, и, как заведено, развёлся четыре года спустя. Его кратковременная избранница, по имени Люся, русская женщина из мещанской среды, осталась на перекрёстке жизни. Дивиться тут нечему.
Интеллигентные родители Влада женитьбе сына не препятствовали, хотя, тишком, предпочти бы видеть невесткой еврейку – так, считали они, было бы надёжней. Возможно, родители были и правы. Возможно – но вряд ли.
Нет вкуса разбирать, как печёного леща, обстоятельства жизни новобрачной пары в съёмной однушке, на окраине Москвы. И вправду: хозяйственные связи напрочь отсутствовали, а вожделенное продолжение рода не состоялось. Вскоре клейкая привычка, иным персонажам заменяющая натуру, встала Владу колом поперёк горла. Вот и всё.
Пора вернуться к покойному Толе Зайцеву, на Ваганьковское кладбище. Там, на изрытом могильными ямами пространстве, Влад повстречал множество бывших сослуживцев, поизносившихся, но ещё не обветшавших.
Обмен проходными словами — «Тыщу лет, тыщу зим! А ты почти не изменился! Редеют наши ряды!», лишь распалял досаду: зачем пришёл на похороны, надо было позвонить и извиниться, или вообще никак не реагировать. Болен, и всё! Грипп! Ковид! А теперь надо на поминки ехать, вместо того, чтобы поджидать, время не погоняя, встречу с покойным уже Толей на Том берегу.
Ехать далеко не пришлось, поминки устроили в ближайшей пельменной. Пили водку, закусывали пельменями с горчицей, загодя принесёнными в закусочную солёными огурцами, бутербродами с варёной колбасой и пирожками с повидлом. Без банкета, но душевно.
По первой выпили за упокой, не чокаясь – как положено, а потом пили вольно, говорили негромко о разном: о служебных делах, о детях и планах на отпуск, но не о покойном Толе Зайцеве. Слова плавали над пельменями, как рыбы.
-А ты теперь где? – спросили у Влада. – Защитился?
-Да нет, — сказал Влад. – Я не в науке.
-А где? – спросили.
-В газете, — сказал Влад. Распространяться о том, что буквы возобладали в нём над цифрами, ему не хотелось, да и рассказ о его работе в газете «Русский еврей» пришёлся бы здесь ни к селу, ни к городу.
Случайно или закономерно он, нырнув в русское море, вынырнул в еврейском мире — это вопрос спорный, и каждый отвечает на него, как ему в голову придёт. Всё, что с нами бывает, происходит, в сущности, случайно, но в то же время и направлено. Вот и пойди, разберись…
Время назад Влада, тогда ещё сотрудника НИИ, привела в Еврейский общинный дом девушка Клава из соседней лаборатории, сугубо русский человек. Целью их прихода была не синагога в верхнем этаже богатого здания, не библиотека и не зрительный зал, а столовая, разместившаяся в просторном подвале.
-Кормят обалденно, — агитировала Клава. – Рыба, утка. Суп-фасоль. И не дерут, берут по-божески. Я там уже два раза была.
Влад, влюблённый в Клаву, не спорил. Фасоль так фасоль.
Семитская внешность Влада, не оставлявшая сомнений, сыграла положительную роль: в столовой ему предложили приобрести льготный абонемент, а заодно устроить, в сопровождении местного доброхота, ознакомительную экскурсию по Еврейскому дому.
-И девушка ваша пускай ознакомится, — витийствовал дежурный по столовой, от зоркого взгляда которого славянская принадлежность Клавы отнюдь не ускользнула. – Это ведь каждому человеку, включая сюда, простите, конечно, и гоев, интересно, как мы тут культурно проводим время… Рекомендую, с вашего позволения, фаршированную рыбу с хреном – пальчики оближете!
Рыба, действительно, оказалась выше всяких похвал.
-Я ж тебе говорила! – хвасталась Клава, запивая еврейскую рыбу кошерным квасом. – Они тут все просто супер!
Экскурсия по этажам Дома, с сопровождающим доброхотом, вышла интересной. Синагога с галереей для женщин располагала, скорее, к дремотному отдыху, чем к общению с Всевышним, зрительный зал на триста мест был оборудован акустической аппаратурой по последнему слову техники, а кружки́ по интересам – каббалы, кулинарии, кройки и шитья – вызывали уважение к устроителям еврейской культурной жизни.
Библиотека заинтересовала Влада более чем фаршированная рыба, швейный кружок и даже уютная синагога на третьем этаже. Общаться с космическим Высшим разумом, Влад был уверен, всего верней в чистом поле, в гулком одиночестве, вдали от компаньонов по молельне, хором бубнящих обсосанные слова молитв. Надо сказать, что и в чисто поле Влад был не ходок – найти такое в Москве выглядело затеей гиблой, поэтому контакт с Главным кукловодом он поддерживал умозрительным методом.
Библиотекарь, старый еврей с вылинявшими голубыми глазами за круглыми стёклышками хрупких, с тонкими, как птичьи косточки, дужками очёчков, приязненно глядел на Влада. С таким стариком, сидевшим за стойкой на фоне аккуратных книжных рядов, тянуло завести плавный разговор.
-У вас много читателей? – спросил, остановившись у стойки, Влад.
-Нет, — охотно отозвался старик. – Не слишком много.
-А книг? – спросил Влад.
-Книги цифрами не измеришь, — сказал старик и сведуще улыбнулся.
-Почему? – заинтересованно спросил Влад.
-Мои книги, — старик повёл рукой, как над безбрежным пространством, — состоят не из цифр, а из букв. Это совсем другое измерение.
-Ну да, ну да, — охотно согласился Влад.
-Люди теперь читают книги с компьютера, — продолжал старик. – Это временные трудности. Это пройдёт.
-Пройдёт? – переспросил Влад. – Почему?
-Кто ж его знает, — пожал плечами книжный старик. – Говорят, на перстне нашего царя Соломона было выбито: «И это пройдёт».
-Ну да, — снова согласился Влад. – Всё пройдёт без исключения.
-Любовь не проходит, — возразила Клава царю Соломону. – Никогда. Так во всех книжках написано. – И она оглядела стройные ряды книг на библиотечных стеллажах.
-А вы по какой части будете? – даже не удостоив взглядом усомнившуюся Клаву, спросил старик. – По торговой или по научной?
-По научной, — ответил Влад. – Математика. У вас тут, наверно, и книжек таких нет ни одной.
-Здо́рово! – обрадовался книжный старик. – Вас сам Царь Небесный послал, с вашей девушкой: вы нам сможете писать колонку «Евреи в мировой науке».
-Колонку? – удивился Влад. – Какие евреи?
-Он у нас газету издаёт, — дал разъяснение проводник, смирно державшийся в сторонке. – По пятницам. «Русский еврей» называется.
-Вы, наверно, и по-английски умеете? – спросил старик.
-Читаю, — подтвердил Влад.
-Да вам цены нет! – оживился книжный старик. – С вашими обзорами «Русский еврей» на всю Москву пойдёт!
-Обзорами? – подивился Влад. – Какими обзорами?
-Политическими, — развил своё неожиданное предложение библиотекарь. – Но с еврейским акцентом.
Клава потянула Влада за рукав пиджака:
-Соглашайся! – она шепнула.
-Зачем? – отходя от стойки, спросил Влад.
-Газета – старт! – сказала Клава. – Ты даже не понимаешь, как тебе повезло, что ты оказался евреем! Была б я еврейкой – вцепилась бы в этого старика.
-Но зачем? – удивился Влад.
-Этот дом – драгоценность! — сказала Клава. – Как яйцо Фаберже! Отсюда дороги куда хочешь тянутся, хоть в Австралию. Но – только для евреев.
«Еврейский муж не роскошь, а средство передвижения», переиначил Влад старую шутку и ухмыльнулся. И предложение старого книжника, к месту помянувшего нашего царя Соломона — принял. Действительно, писать в газету «Русский еврей» — сочная идея, к тому же совершенно случайная: это Клава на неё навела со своей рыбой.
О Соломоне мудром Влад слышал дома, от родителей – это он, царь, вершил суд над двумя роженицами, отстаивавшими принадлежность новорожденного, и рассудил: рассечь младенца пополам, истицам раздать поровну — по половинке. И та женщина, которая, плача и рыдая, отреклась от своего требования – лишь бы ребёночка не разрубили и он остался в живых, была признана Соломоном подлинной матерью. Что тут говорить, суд праведный, хотя и неординарный. Ай да Соломон. Эта жуткая история, от которой кровь стынет в жилах, застряла в веках, как допотопная муха в капле янтаря.
Но не только эту нравоучительную историю узнал Влад от папы с мамой. Свёл он знакомство и с юным пастушком Давидом, засветившим булыгой в лоб великану Голиафу и уложившим его на месте, и с простодушным силачом Самсоном – но, наряду с ними, и с нарядным Иван-царевичем, и с Емелей-дураком, и с плешивым рыбаком. Надо сказать, родные силачи и герои, обитавшие в отдалённых библейских пределах, приходились ему менее близкими и понятными, чем русские персонажи, словно бы проживавшие на соседней улице.
С тряским бегом времени и сменой социальных декораций положение Влада на русской игральной доске стабилизировалось и крепло: большевикам дали по шапке, а новая красно-коричневая власть затеяла войну за расширение границ «русского мира», и ей стало не до евреев. Это бедовое нацменьшинство вечно было недовольно и воду мутило: то им недолили, то перелили. Убрались бы они все куда подальше, и освободили просторы родины чудесной от своего присутствия. Великую Россию ждёт великая война и великие свершения, и эту задачу следует решать с очищенным от сорняков монолитным народом, не задающим вопросов. Очищенным! И держащим рот на замке!
А русские евреи свою роль отыграли, им пора за кулисы и в гримёрку. Странно они устроены, эти бывшие местечковые евреи: либо с огненною страстью, достойной куда лучшего применения, влюблены в русскую власть, либо пламенно её ненавидят. Неугомонное племя! Ну, да теперь не до них — жидоморство отменили, они и рады. Пускай едут, куда хотят: баба с возу, кобыле легче. В финиковом лесу, на берегу святой речки Иордан, им тесниться не с руки. Они привыкли плавать среди чужих, в большом русском море. Свои среди чужих. Так ловчей и вольготней, и не надо заморачиваться, как американские собратья за бугром, с двойной лояльностью «наши-ваши». Живи – не хочу! А прижмёт и придавит – пулей в Шереметьево и на запасной аэродром имени Давида Бен-Гуриона. Дважды два – пять. Есть вопросы? Нет вопросов.
В семье Влада Гросмана вопрос переезда в Израиль на ПМЖ обсуждался, и не раз. Да и не было, наверно, ни одной еврейской семьи на Руси, где этот едкий вопрос – «ехать – не ехать» — вовсе не обсуждался бы, и с неравнозначным ответом. «Ехать» — то был светлячок света в тупике тоннеля, но никто не брался утверждать, где подстерегает ходока этот самый тупик.
После гибели родителей в автокатастрофе – разбился автобус с туристами в турецкой Анталье, куда папа с мамой отправились по программе «всё включено» – осиротевший Влад в опустевшей квартире задумался вновь: ехать или не ехать. Отклик всплыл медленно, как из тёмной морской пучины: не ехать. Пока не ехать. А ведь утром, в крематории, под плач траурного марша, ответ был другим: ехать. Как будто даже не царь Соломон, а Высшая сила развалила Влада на две части, и одна тянет его вправо, а другая влево. Вот и разберись.
У русской Клавы, приведшей Влада в Еврейский дом, всё сложилось проще и ясней: она перешла в иудаизм, повадилась ходить в кружок каббалы, вышла замуж за французского еврея и уехала с ним в Австралию. И там, на родине кенгуру, её следы затерялись. Еврейские и псевдо еврейские дороги очень петлисты.
А Влад, проводив книжного старика на пенсионный отдых, получил место редактора газеты «Русский еврей». Всё расположилось по своим местам, как и было предопределено. Карты легли на удивленье ладно. Прощай, секретный НИИ! В неровной жизни Влада цифры окончательно сместились на второй план, а буквы заняли доминирующее положение.
Вокруг Еврейского дома шумел колготный московский мир, и меткие глаза всматривались в нутро Дома, а длинные руки тянулись и лапали. Мраморные стены отделяли и отгораживали еврейскую сферу от настырного русского мира, но прикрыть накрепко не могли. И эта квёлость также была предопределена и предрешена: «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было».
На западе, рукой подать от Москвы, шла смертоубойная война, и эхо взрывов без помех долетало до Еврейского дома. Славяне воевали со славянами, имперская Москва с мечтательным Киевом — матерью городов русских. А с кем им ещё воевать, как не со своими? С китайцами, что ли?
«Русский еврей» не избежал пристального внимания сторонних наблюдателей: печатное слово сечёт острей фугасных осколков. Следили за газетой и извне, и изнутри: «полезные евреи» растут, как грибы-поганки в березняке, и в Еврейском доме они тоже водились. А как же! Бабло повсеместно побеждает зло, а заодно и добро оно подминает совершенно беспрепятственно, будь то в боярском Кремле или в Еврейском доме. От кожаных рублей и деревянных полтинников до таинственных криптовалютных биткоинов мало что изменилось в природе денег, назови их хоть лавэ, хоть башлями, хоть бабками. Что не продаётся за деньги, продаётся за большие деньги, в том числе и полезные евреи, самые гнусные в народе. Как сказал калмыкский поэт о топоре на древесной бойне лесоповала – о железном обухе, насаженном на нежное деревянное топорище: «Нет хуже врагов, чем враги из своих».
Посетителей дома убыло – кто умер, кого забрали на войну, а кто «дозрел» в предгрозовом русском климате и унёс ноги в библейские края, где наши прославленные предки гоняли когда-то по холмам баранов и козлов и собирали финики в лесу.
Газета «Русский еврей» пользовалась устойчивым спросом – Влад расширил её тематику зарубежными еврейскими новостями и читательскими дискуссиями о роли евреев в мировом процессе, а рубрику о событиях в Израиле писал для него русскоязычный журналист из Иерусалима. Эта заграничная рубрика настораживала штатных наблюдателей за Еврейским домом, и не она одна: сам Влад открывал каждый номер газеты колонкой главного редактора с анализом текущих событий. Нет-нет, он никого из читателей, боже упаси, не подталкивал к краеугольному решению «ехать». Напротив, он не исключал наступления лучших времён, нужно только набраться терпения, свойственного евреям на протяжении всей нашей долгой истории, и, не высовываясь, ждать-поджидать. И это не было оглядчивой опаской Влада Гросмана, так он думал и ощущал, раскачиваясь между прошлым и завтра, если только ему дано наступить. В одной из своих колонок Влад назвал захват Крыма «зелёными человечками» аннексией, и это спустило курок событий: «Русский еврей» был закрыт, Влад Гросман уволен. Точка с запятой.
Ну, точка с запятой это не мина и не пуля. Пришло время распечатать новую колоду и карты раскидать. И выпадало, как ни возьмись, не на площадь выходить с плакатом, а побросать вещички в рюкзак и – в Шереметьево! Ехать, пока не поздно, пока не записали в иноагенты и не посадили за решётку. Историческая родина держит объятия открытыми. «Два берега Иордана, и оба – наши!»
Тёплый ветер продувал Тель-Авив, финиковые пальмы трясли хохолками и роняли сахарную падалицу на асфальт. Новый израильтянин Влад Гросман переживал наступление блаженного покоя: иврит на языковых курсах для иммигрантов-одиночек с высшим образованием играючи ему давался, первые полгода он был безусловно обеспечен какой-никакой крышей над головой и кошерной кормёжкой. Браво, жизнь! Слышанные когда-то строчки «Приходит смерть, когда покой приходит. Был человек – и нет его уже» отступили на периферию его незаурядной памяти. «Бог даст день, Бог даст пищу».
Известно, что происходит, когда раздача становится всеобщей, пусть даже только на словах: ничего хорошего не происходит. «Всем давать – давалку поломать», утверждает горемыка, переживший фундаментальные беспорядки 1917-го красного года. «Дурак красному рад» — так тоже говорят жизнестойкие русские люди.
Через полгода после приземленья Влада Гросмана на исторической родине, сочившейся мёдом, млеком и кровью, подошла к концу иммигрантская лафа на берегу курортного Средиземноморья. На смену ночи, полной переливчатым воем воздушных тревог и разрывами ракет с семи фронтов, исправно являлся день – и этого было достаточно. Влад благодарно наблюдал за грозным ходом войны, ничуть не уступавшей размытым временам мудрого Соломона и дерзкого Тита Веспасиана, и, вопреки международному разноголосью, ничуть не сомневался в победе нашего оружия. Душа Влада была с избытком удовлетворена бе́гом судьбоносных событий, но тело требовало плотской пищи – хлеба, мяса или рыбы.
Иерусалимский журналист, ещё недавно писавший обзорные рубрики в газету «Русский еврей» по заказу Влада, дал ему дельный совет:
-Тут у нас с русскими газетами полный завал. Главные трёх изданий пошли в ночные сторожа. Хотите – познакомлю, они помогут место подходящее подыскать. Протекция всюду нужна!
Ночной сторож на Святой земле – в этом, пожалуй, есть что-то от библейских времён. Бдительный и смелый еврей стережёт покой безалаберных обывателей, даёт им за почасовую оплату свои сны напрокат. Ай да сторож, ай да умница и герой нашего времени!
-Знакомь! – решил Влад Гросман.
Коротая ночь в сторожевой будке автостоянки на углу бульвара Арлозорова и проезда пророка Иеремии, Влад прикидывал, глядя по сторонам, возможно ли одним ударом разрубить надвое этот мир, замешанный на буквах и цифрах. Получалось, что навряд ли.
Декабрь 2025
Редакция сайта до 01.11.2025
Сайт — некоммерческий. Мнение редакции может не совпадать с мнением автора публикации
Фейсбук группа: facebook.com/groups/haifainfo
