Почему Иран не капитулирует: Трамп и ошибка западного понимания ментальности Ближнего Востока

«Почему они не капитулируют?» — так сформулировал своё недоумение спецпредставитель президента США Стив Уиткофф, комментируя отказ Тегерана идти на уступки под военным и санкционным давлением. Переговоры фактически застряли: Иран отказывается обсуждать нулевое обогащение урана и остановку ракетной программы, а глава МИД Аббас Аракчи, по сообщениям, даже не стал вскрывать конверт с соответствующими предложениями американской стороны. Однако причина этого отказа лежит не в атомной бомбе и не в ракетах. Причина — в столкновении западной рациональной логики с ближневосточной идеологической и ментальной системой.

То, что Вашингтон воспринимает как упрямство или иррациональность, в Тегеране выглядит как вопрос выживания системы ценностей. Здесь возникает ключевое недопонимание. Запад исходит из предположения, что усиление давления автоматически ведёт к уступке. Ближний Восток исходит из противоположного принципа: уступка под давлением закрепляет подчинённый статус.

В этом конфликте действительно присутствует элемент борьбы цивилизационных моделей. Речь идёт не только о геополитике, а о столкновении разных представлений о власти, достоинстве и допустимых границах компромисса.

Ошибка Трампа заключается в попытке решать восточные проблемы западными методами — через давление, расчёт и логику сделки. Однако в ближневосточной традиции компромисс между неравными невозможен, потому что здесь победитель получает все!

Возникает ключевой вопрос: в чём корень этого недопонимания? В чём суть этой цивилизационной разницы, которая превращает переговорный процесс в тупик? Почему технический спор о ядерной программе перерастает в принципиальное противостояние?

Он не понимает ментальности Ближнего Востока

Проблема не в том, что Трамп не понимает ядерную стратегию Ирана. Проблема в том, что он мыслит в рамках западной транзакционной модели политики, где решения принимаются через расчёт выгод и издержек, а уступка под давлением может быть представлена как прагматичный шаг.

Ближневосточная политическая культура устроена иначе. В ней ключевыми категориями являются честь, лицо, статус и символическое равенство. Однако эти категории не существуют сами по себе — они глубоко укоренены в религиозном мировоззрении, где политическое действие тесно связано с представлением о вере, долге и защите духовных ценностей. Потеря лица в таком контексте означает не просто дипломатическую неудачу, а подрыв внутренней легитимности и морального авторитета власти перед обществом.

Когда требования сопровождаются военной угрозой или санкционным шантажом, это интерпретируется не только как геополитическое принуждение, но и как вызов религиозной идентичности. В обществе, где вера остаётся частью общественного сознания и политической риторики, конфликт может восприниматься как противостояние за право защищать собственные духовные основы.

Религиозное измерение иранской власти

Религиозная природа иранской власти требует отдельного понимания. Али Хаменеи — это не просто глава государства и не только стратегический координатор политических решений. Внутри системы он воспринимается как духовный наставник, ведущий народ по пути к Богу и отвечающий не только за безопасность страны, но и за сохранение религиозной истины. Его авторитет основан не на электоральной сменяемости и не на экономической эффективности, а на представлении о божественной ответственности.

В этой логике конфликт с внешним давлением не интерпретируется как спор между государствами по поводу технологий или санкций. Он воспринимается как противостояние мировоззрений и религиозных систем. Речь идёт не о конкуренции Запада и Востока, а о борьбе за сохранение веры, религиозной идентичности и права жить по собственным духовным законам. В этой интерпретации конфликт подаётся не как спор государств, а как борьба за сохранение религиозных основ и противостояние силам, которые рассматриваются как угроза самой вере.

Ключевой элемент здесь — представление о смерти. В исламской традиции смерть не является окончательной точкой существования. Она рассматривается как переход к иной форме жизни, где воздаяние зависит от праведности земного пути. Пугать религиозного человека физическим уничтожением — недостаточно, если он убеждён, что защищает свою веру, свой народ и своё достоинство. Более того, готовность к жертве в защиту религии может восприниматься как подтверждение духовной правоты.

Это не означает стремления к саморазрушению или игнорирования рациональных расчётов. Однако это означает, что угроза смерти не выполняет той функции психологического давления, на которую рассчитывают в светской политической культуре. Для религиозного лидера отступление под угрозой силы может означать не просто политическую слабость, а предательство миссии, отказ от духовной ответственности и подрыв собственной легитимности перед верующими.

Это воспринимается как отказ от защиты веры, от обязанности стоять на стороне праведности и противостоять тем, кто, с его точки зрения, угрожает религиозному порядку. В таком мировоззрении уступка превращается не в компромисс, а в духовное поражение, а духовное поражение — опаснее политического.

Статус как центральный элемент конфликта

Если убрать техническую риторику, то конфликт сейчас идёт не столько вокруг центрифуг, сколько вокруг статуса. США действуют в логике старшего игрока, который вправе диктовать условия. Иран, напротив, настаивает на равноправии. В ближневосточной культуре компромисс возможен только между равными. Если одна сторона демонстративно занимает позицию выше, переговоры превращаются в демонстрацию силы.

Иранская элита исходит не только из текущего баланса сил, но и из долгосрочной логики статуса. В восточной традиции уступка под давлением воспринимается не как завершённый эпизод, а как сигнал слабости. А слабость в иерархической системе означает не временное снижение позиций, а переход в более низкий статус.

В западной дипломатической культуре компромисс может зафиксировать конфликт и закрыть его через взаимные уступки. В восточном восприятии действует иная логика: если давление сработало однажды, его будут применять снова. Победитель закрепляет своё превосходство и расширяет его, а не ограничивается достигнутым.

Именно поэтому в Тегеране не верят, что разовая уступка приведёт к остановке давления. Даже если Вашингтон заинтересован в ограниченной сделке, ближневосточная ментальность предполагает обратное: уступка станет началом новой цепочки требований. В такой системе координат сопротивление — это не упрямство, а способ предотвратить стратегическое понижение статуса и бесконечное наращивание давления.

Западная рациональность против символической рациональности

Западная модель предполагает, что угроза войны — это аргумент к снижению ставок. Однако в символической политике угроза может выполнять обратную функцию — мобилизовать общество и укреплять режим.

История Ирана последних десятилетий показывает, что санкции и внешнее давление нередко усиливали внутреннюю консолидацию. Общество и в основном элита  в подобных условиях склонно воспринимать конфликт как борьбу за достоинство и независимость, а не как технический спор о параметрах ядерной программы.

Таким образом, ожидание того, что страх перед силой автоматически приведёт к капитуляции, основано на западной логике рационального актора, но не учитывает символическую природу иранской политической системы.

Почему траектория ведёт к столкновению

Если Вашингтон продолжит усиливать давление в расчёте на «спасительную уступку», а Тегеран продолжит воспринимать эти требования как унижение, пространство для компромисса будет сужаться.

Парадокс заключается в том, что обе стороны действуют рационально — но в рамках разных систем ценностей. Для США рационально повышать ставки, чтобы ускорить уступки. Для Ирана рационально не уступать, чтобы не разрушить собственную легитимность.

В такой конфигурации конфликт перестаёт быть случайностью и становится следствием структурного несовпадения мировоззрений.

Итог, когда США могут отступить

Иран не отступает не потому, что он не понимает рисков, и не потому, что стремится к войне любой ценой. Он не отступает, потому что уступка под давлением означала бы признание подчинённого статуса, утрату лица и подрыв религиозно-идеологической основы режима.

Однако существует ещё один сценарий, который может оказаться наиболее тревожным — прежде всего для Израиля. Война для Дональд Трамп чревата серьёзными имиджевыми потерями внутри США. Американская внутренняя повестка, поляризация общества и приближающиеся выборы создают для него дополнительные ограничения. В условиях, когда позиции администрации на внутриполитической арене ослабевают, полномасштабный военный конфликт становится не только внешнеполитическим, но и электоральным риском.

Именно поэтому нельзя исключать вариант, при котором Белый дом попытается выйти из конфликта, не доводя давление до предела, а зафиксировав некий демонстрационный «мир» — соглашение, позволяющее заявить о дипломатическом успехе и разрядке. Такой шаг может быть продиктован не стратегической завершённостью процесса, а необходимостью показать результат американскому избирателю.

Дилемма упреждения: расчёт Израиля

Если в Иерусалиме придут к выводу, что США фактически выходят из жёсткой конфигурации давления и фиксируют соглашение, не устраняющее стратегическую угрозу, для Израиля это будет означать риск остаться один на один с Ираном, который будет считать себя морально победившим.

Израиль, находясь внутри ближневосточной среды и понимая её ментальность, исходит из простой логики: сторона, которая ощущает себя победителем, считает, что ей позволено больше. В региональной политической культуре моральная победа быстро превращается в расширение притязаний и усиление давления на противников.

В такой ситуации пространство для манёвра резко сужается. Израильская доктрина безопасности построена на недопущении экзистенциальной угрозы. Если израильское руководство решит, что дальнейшее усиление Ирана неизбежно и что Вашингтон не готов идти до конца, вероятность упреждающего удара возрастёт.

Для Израиля совместное «отступление» вместе с США означало бы радикальное изменение регионального баланса — в пользу государства, которое идеологически не скрывает враждебности.

В таком случае упреждающий удар Израиля по Ирану может рассматриваться не как стремление к эскалации, а как попытка предотвратить стратегическую катастрофу — ситуацию, при которой Иран закрепляет за собой статус морального победителя и получает возможность усиливать давление уже на своих условиях.

Урий Бенбарух