Сага о детстве

Поэма.

Отрывок.

 

 

Орск

Что первое воспроизводит мозг,

навскидку нам его воображая?

Всегда и первым делом – лязг трамвая.

В единое слились – трамвай и Орск.

И, кажется, хоть улицы взрывай,

чтобы пути трамвайные разрушить –

ничем уже на свете не нарушить

единство это –  город и трамвай!

Примета Орска, знАменье и знак,

от коих, видно, некуда деваться:

ко сну клониться под трамвайный звяк

и под трамвайный скрежет просыпаться…

У Орска есть, для сердца дорогие

(в ком сердце краеведческое есть),

– их множество! – приметы и другие.

Все здесь не вспомнить и не перечесть.

Плохой я краевед и не поклонник

на вид сермяжный наводящих лоск.

Но кто не знает о горе «Полковник»?

Без Орской яшмы – что такое Орск?!

И раз уж город поминаем наш мы –

нельзя, хотя бы вскользь, не тронуть яшмы…

Елшанка

Ах, яшма-яшма! Недалече старость,

а помнится с поры бесштанной мне,

как весело она переливалась

в лучах рассветных на Елшанском дне!

Вот, кстати, вам ещё одна орчанка –

тут спору ни малейшего – Елшанка!

Едва мои глаза на мир открылись,

сознаньем самым ранним озарились, –

в них тут же отразились облака.

Их отразила для меня – река.

Нет до сих пор дороже ничего

Елшанки – речки детства моего!

О, Господи, поверить ли возможно?

Не вру ни грамма, Ты не дашь соврать!

Когда-то в этой речке было можно

купаться летом и бельё стирать!

Щурят ловили майкой пацаны,

до самой попки закатав штаны!

Елшанки ведом шорох ледостава.

Всё было как положено, когда,

по пойме расползаясь, будто лава,

парила остывавшая вода.

А в самых первых числах декабря,

морозам уступая поневоле,

вдруг превращалась в ледяное поле,

каток огромный городу даря.

Подарок этот от щедрот Елшанских

был во сто крат любых дороже царских!

Домашнее заданье впопыхах

лишь доконав, впихнув себя в ушанку,

я метеором мчался на Елшанку.

Всю зиму проводил я на коньках!

Ну а весной глазеть валил народ

на бешеный елшанский ледоход.

Устраивая массовое зрелище,

река кульбиты вытворяла те ещё!

Тэцкая гора

…Влекла к себе и Тэцкая гора.

Уже, наверно, на покой пора –

– нет, не при чём тут пенсия – на вечный!

(у всех таков сей жребий бессердечный)

– ты до сих пор, дожив уж до поры,

когда местами путаются строчки –

вниз, на санях иль так, на пятой точке

летишь, как очумелый, с той горы!

С рассудком здравым явно здесь не вяжется: –

тогда казалось и поныне кажется,

что, мчась с такою скоростью безбожною –

ты не на насыпь железнодорожную,

где ступор обездвиженности лишь, –

а прямиком на небо воспаришь!

Сказать по правде (не перегибаю!)

там, в небесах, нередко я бываю.

Когда пишу об этом обо всём, –

на небе я от счастья, – на седьмом!

Круторожная

Был то ли некий тип с крутою рожею,

то ль рог крутой испортил чью-то жизнь –

подобные топонимы негожие –

невнятный отзвук чьих-то укоризн.

И до сих пор дома её сутулятся,

свой дряхлый вид под сайдингом тая.

Давным-давно на этой самой улице

в октябрьскую ночь родился я.

Обыденный сей факт приняв как должное

(её он вряд ли тронул новизной),

ждать терпеливо стала Круторожная

таких ещё нескорых –  встреч со мной.

Гордячке, ей не так уж важно было,

кто влюбится в неё в который раз.

О, сколько – и не счесть – её любило

волшбой её привороженных – нас!

Едва лишь я отрёкся от пеленок,

трехлетний белобрысый карапуз,

община «Круторожинский ребёнок»

меня завербовала в свой союз.

О, боже мой, какие были игры!

И, самых разных, было их –  с лихвой.

Так вряд ли предаваться им могли б мы,

не будь для игр улицы такой!

Послушаешь меня – враньё безбожное.

Коль вру, то не сносить мне головы!

Ты всё, я знаю, помнишь, Круторожная,

лишь не способна подтвердить, увы…

И как же здесь не восхититься мне

твоей невероятной ширине!

Таких широких – поискать бы надо

(и тех, кто с этим справится легко).

…Я помню, как мыча, коровье стадо,

что за рекой паслось недалеко,

под вечер возвращалось. Куда надо –

любая из бурёнок знала путь

к своей хозяйке. Чтоб к чужим свернуть –

такого не случалось.

Вот отрада –

на ужин пить парное молоко!

Ветла

Наш адрес – Круторожная, 12

уже произносил я, и не раз.

И вновь мой незатейливый рассказ

намерен в этом месте продолжаться.

Про дом на два семейства – пропущу.

Замечу лишь: когда полно народа

вокруг тебя – негрустно жить. Грущу

я о ветле на склоне огорода.

О том, что измельчали времена –

нет артефактов ярче, чем она.

Кто видел в первый раз такое древо,

произносил, присвистывая: «Эва!»

И это сколько ж рук должно хватить,

чтобы такой стволище обхватить?

Полнеба затмевавшая ветла

(я это чудо вижу и поныне)

на огорода нашего низине

(смежу глаза – и вижу как сейчас) –

ей близко равной не было – росла –

и как тут не гордиться? – лишь у нас!

Порядком попотев, отцы сумели

нам под ветлой соорудить качели.

Вот это, братцы, был аттракцион!

Ну где ещё отыщется, как он?

Вверх – к облакам, и камнем вниз – оттуда!..

Была всем амплитудам –  амплитуда!

Ну а потом (я это четко вижу),

когда уже на нет сошла ветла,

обычную кровать втащили в нишу, 

расчистив содержимое ствола….

Жив и поныне этот огород.

Он людям, как и раньше, каждый год

свой урожай исправно отдаёт

Разбит на том же месте, что и прежде.

Но нет, – хоть режьте вы меня, хоть ешьте –

не тот он без ветлы. Совсем не тот!

Отец

Я к умершим испытываю зависть.

Им не потеть в предсмертном мандраже.

Отмаялись они и отбоялись.

И, слава богу, умерли уже.

Лишь в нас жива их сущность бестелесная.

Покойтесь с миром. Царства вам небесного!

Но нынче всё ж  я потревожу вас,

включив в витиеватый свой рассказ.

Я рухну на колени, ниц иль навзничь,

о, память, ненароком, невзначай

не осекись, прошу, не подкачай.

Отец мой в кадре – Михаил Игнатьич!

Ещё чуть-чуть мне нужно для того,

чтоб возраст мой уже с его сравнялся.

Но как бы не хотел я, не старался –

во многом далеко мне до него.

На старом фото, желтизной залитом,

отец-подросток. Наголо побрит.

А взгляд уже о многом говорит:

был папа безупречно даровитым!

Я много раз  держал в ладонях лично

отцовский аттестат за 10 лет

В нём  слова «хорошо» в помине нет.

одно лишь слово значится – «отлично».

Тут золотую выдать бы медаль.

Но не вручали их тогда. А жаль.

В большой семье отец считался средним.

Мальчишкой – холодал и голодал.

Досталось лиха «кулачатам» бедным,

пока глава семьи срокА мотал.

Мой дед Игнат был родом с Украины.

В начале века в поисках земли

облюбовал уральский край целинный.

Растили хлеб. Скотину завели.

Лишь сносно жить в конце 20-х начали –

в 30-м всё отняли – «раскулачили».

Не понаслышке – лично дед узнал,

что значит строить «Беломор-канал»

 

Март 2018 г.