Александр Костенко
Преамбула к стихотворению.
Об этом бытовом парадоксе знают многие. Муж, изрядно подвыпивший, выясняет отношения с благоверной. В ход идут кулаки. Та, разумеется, орёт благим матом, взывает о помощи. Когда помощь в лице какого-нибудь сердобольного соседа является и обидчик (не без физического воздействия) приводится в чувство, – только что побиваемая нетрезвым супругом решительно, на все 180%, меняет поведенческую тактику. Со всей силой ещё не остывшей энергии, с которой только что отбивалась от мужниных кулаков, она – уже сама с кулаками – переключается на того, кто, демонстрируя гуманность и известную степень риска, отважился дать отпор пьяному дебоширу. К логике здесь взывать бессмысленно, ибо она начисто перехлёстывается иррационально-эмоциональным: «Ах ты, гад! На моего родного-разлюбезного руку подымать!» И уже как вроде и не было только что никакой экзекуции и криков «Помогите, убивают!»
…Когда я написал это стихотворение, на дворе стоял постперестроечный 1988 год. На Западе вовсю продолжали хвалить и возносить Михаила Горбачева, на родине же смачно плевались в его портреты, проклиная за «собачью жизнь». А жизнь в уже агонизирующем СССР на тот момент была и впрямь «не сахар». Дефицит всего и вся набирал обороты. С прилавков магазинов стали исчезать продукты и товары первой необходимости. И – чем ни гримаса судьбы? – друг семьи моих родителей (ныне уже покойный), работавший на тот момент в «Первом отделе» крупного машиностроительного завода, «достал» для меня абсолютно дефицитную по тем временам – дефицитнейшую! – путевку в Венгрию. Это нынче всё можно купить. Тогда везде и всюду «доставали». Система руками своего представителя выбрала не кого-нибудь – а меня, антисоветчика и бунтаря, кипевшего изнутри праведным гневом в адрес КПСС и всех её присных, тогда ещё «руливших» страной, – чтобы я, отведав самолично всех «запретных плодов» западного благополучия, вернулся – апологетом Запада и уже законченным этой самой Системы – врагом.
Что и произошло. Что и нашло отражение в написанном по свежим следам той незабываемой поездки в Венгрию стихотворении.
К чему клоню-то, собственно? Нынче общемировой тренд – на чем свет стоит хаять Россию. Приписывая ей и реальные, и мнимые грехи. Да, ругают во многом заслуженно. Далеки мы пока от совершенства. Многое делаем криворуко, поступаем необдуманно и опрометчиво. Русский «растопшизм» – куда от него денешься?
Но вот на чем ловлю себя (думаю, подобные чувства разделят со мной тысячи и тысячи моих соплеменников-россиян). Когда хула на мою страну льется из ЧУЖИХ уст – у меня, вместе с сердцем, сжимаются и кулаки. И с этим ничего поделать невозможно!
Пощёчина, которую влепил (а) тебе муж (жена) – вовсе не одно и то же, что пощёчина, вмазанная чужой рукой. Хоть бы и отпущена она была из самых благих побуждений. Об этом парадоксе не следует забывать никому, кто нынче столь самозабвенно поливает нас, россиян, грязью. Мы это и сами умеем делать неплохо.
Автор.
ЕВРОПА
Взгляд из советского «вчера».
…И даже мусор здесь не тот.
Как соус на краю манжетки,
что, стушевавшись, промокнет
пикантный гость углом салфетки…
Непостижимое уму
и нам лишь свойственное скотство:
не удивляться ничему.
Зато искать повсюду сходства.
Увы, ведь сходства даже есть
у божьего раба и Бога.
Все дело – в чем.
Ага, и здесь
по вечерам пьянчужек много!
И здесь вода на вкус – вода.
И, паче чаяния (впредь им
не заноситься никогда!),
такое что-нибудь подметим,
что наш квасной патриотизм –
наш записной идиотизм –
(о, сладкие минуты рабства!)
свое отпразднует злорадство.
…Здесь дух довольства, рай вещей,
и запах молотого кофе…
И натиск восковых плющей,
штурмующих фасадный профиль
средневековых городов;
замшелых кладбищ отрешенность,
и грифельная заостренность
костелов, их колоколов
пугающая пунктуальность,
и проповедника сусальность,
когда для кучки прихожан
он служит мессу под орган…
Европа! Вожделенный плод,
запретный насмерть! Где в итоге,
живущие наоборот,
мы с головы встаем на ноги!
Где, закосневших до костей,
нас обвевает ветер воли,
и непривычно рту от боли
раскрепощенных челюстей…
Хмельного зелья пригубя,
аскет познает вкус блаженства.
Вкусив однажды от тебя,
душа насиженное место
уже покинет насовсем…
О, мир, разъятый на системы,
где рождены под солнцем все мы,
но ясно и светло – не всем!
…Очнуться, вздрогнуть,
гресть и гресть!
Покуда весла и вода есть,
покуда существует зависть
и во спасенье вера есть!
Европа! Под дождем и снегом,
пребудь нетонущим ковчегом,
во все твои и наши дни,
Европа, Бог тебя храни!
Декабрь 1988 г.
Хорошо сказано!
Браво, Саша! Правда, когда год назад я был в Будапеште, впечатление оказалось совсем не таким, как у тебя. Впрочем и год был не 1988-й… Короче, Венгрия мне не очень понравилась. Во всяком случае, восторга не вызвала. Но — о стихах. То, что блестяще, говорить не стоит, у тебя иначе и не бывает. Что хочу отметить на этот раз — это особенности рифм: красота ведь! «…и вода есть» — «зависть», «системы» — «все мы» и другие. Вроде бы просто, но вряд ли кто так легко найдет удивительное созвучие.
И отреагирую на комментарий Александра Ушара. Мне кажется, не надо Европе гореть синим пламенем и не стоит Европу проклинать. «Наезды» на Россию делает не Европа, а некоторые европейские политики. Это не одно и то же. Европа прекрасна и остается центром культуры для всей человеческой цивилизации. Пока Азия ее не поглотила (что, боюсь, неизбежно), стоит Европой восхищаться и любоваться.
Хорошее стихотворение… Оно, конечно, на эмоциях… Когда я был в Германии в 1994, мы знакомились с германским самоуправлением в городах… В благоустройстве городов мы отстали от них лет на тридцать… Сейчас иное время, время интернета и объединения. сейчас, несмотря ни на что и ни на кого, разница в годах сокращается, но все равно разительна… Еще Ленин сетовал, что Россия не пожила, как следует, при капитализме… А перескочить через время невозможно, третьеклассник не сможет учиться в аспирантуре… от этого много наших бед. Во всем. И в политике. в первую очередь…😊
Хорошие стихи.
Поздравляю, Александр! Международное признание!
А Костенко-1988 хорош! Особенно в технике исполнения своего поэтического замысла, иначе говоря в качестве формы, если можно так выразиться. Правда, настрой к Европе за эти 30 лет изменился настолько, что последние строки могли бы звучать так: «Ты синим пламенем гори, Европа, черт тебя дери!»