«Я – ФРОНТОВАЯ САМОХОДКА». Исповедь гордой брони

Все, о чем будет рассказано в настоящем повествовании, — чистая правда, хотя некоторым придется поверить в нее на слово. Однако в искренности главного персонажа, я уверен, не засомневается никто. Не судите нас строго.

« Я – фронтовая самоходка. Меня, отреставрированную и выкрашенную в зеленый цвет, привезли издалека и поставили на музейную площадку возле бывшего порохового склада крепости рядом с двумя симпатичными лобастыми парнями – танками Т-54 и Т-55. Я гораздо старше каждого из них, но вида не подаю. Пусть они, не нюхавшие пороха но-сатые увальни, любуются моим парадным видом. Я вся из себя – будто новенькая хру-стящая трехрублевка, только что выпущенная Сбербанком СССР. Это постарались ре-монтники Борисовского танкоремонтного завода, где меня привели, что называется, к нормальному бою.

Я никому не проговорюсь и намеком, что стою на протезах — мои родные заводские гусеницы давно уже ампутированы. До сих пор мои утраченные траки — изношенные, разорванные немецкими фугасами — ноют и болят (многие из них мне удаляли почти после каждого жаркого боя). Инвалиды войны не дадут соврать – отрезанная рука либо нога тревожит и напоминает о себе даже тогда, когда их давно нет и в помине.

С фронтовых пор у меня незаживающая пробоина в правом боку, которая, хоть и заварена сваркой и покрытая слоем краски, но дает о себе знать в непогоду ноющей ту-пой болью.

Однако я не жалуюсь на эти и другие свои раны, пробоины и вмятины, потому что от рождения по природе своей уральской брони горда, и пронесла эту свою невысказан-ную гордость до сегодняшнего дня. Правда, вот только с вами сейчас рассиропилась, раз-откровенничалась…

К душевному разговору меня побудили разительные перемены, произошедшие в моей стальной жизни в последние месяцы. До переезда но новое место дислокации в славный город Брест я стояла забытая и заброшенная в лесопарке, куда была определена, как вначале поговаривали, на временную стоянку. Вынужденная невостребованность после окончания войны, которую я отпахала на все «сто», а затем, после расформирования музея одной воинской части, где я какое-то время находилась, обернулась для меня, казалось бы, полным забвением. Так продолжалось до тех пор, пока на меня не обратил внимания столичный житель подполковник в отставке Николай Качук: видать, жалкое зрелище в глазах армейского ветерана представляла собой потрепанная боями и временем самоходка, забытая всеми на окраине Минска.

Ветеран отправил письмо директору мемориального комплекса обороны Брестской крепости с просьбой принять участие в моей судьбе — и не ошибся адресом и адресатом. Решения и последующие распоряжения, согласованные в различных высоких инстанциях, напомнили мне славные армейские времена, когда отданный боевой приказ выполнялся быстро, четко и безусловно. Меня отрихтовали, отремонтировали и покрасили на ремонтном заводе, чин по чину доставили железнодорожной платформой в Брест, завезли трейлером на Центральный остров крепости и там в торжественной обстановке определили на место постоянной дислокации.

Обо мне узнали, моим незавидным положением озаботились, а затем и хлопотали люди самых различных должностей и рангов. Это были министр обороны Республики Беларусь и министр культуры, депутаты парламента и сотрудники музея обороны Брестской крепости, множество других людей – от члена Правительства до рядового водителя. Все они вместе сделали для меня, опаленной войной фронтовички, главное – я вновь востребована, зачислена в состав именного подразделения особого назначения и, списанная бы-ло в утиль забвения, возрождена из небытия и являюсь боевой единицей постоянно действующего арсенала. Моя новая воинская часть носит название мемориального комплекса, однако службу здесь знают туго, и мне к этому не привыкать.

Меня можно погладить по броне, залезть вовнутрь ребристой полубашни, посмот-реть в панораму 122-миллиметровой пушки и в боковые лючки, подвигать орудие вверх-вниз, посидеть на месте механика-водителя. В отличие от танковых башенных орудий, моя пушка не имеет кругового вращения и обзора, а поэтому в бою весь экипаж – коман-дир, механик-водитель, наводчик и заряжающий – обязаны смотреть во все глаза вперед и по сторонам. Иначе может случиться беда.

Однажды в 1944-м во встречном бою на подступах к Минску я бездарно размотала свою правую гусеничную ленту на всю ее ребристую ячеистую длину и потеряла ее, как нерадивый пехотинец разматывает и теряет небрежно завернутую на ноге обмотку. Про-изошло это потому, что в горячке сражения экипаж просмотрел фашистское орудие, бив-шее из-за укрытия, и меня долбануло сбоку и сбило гусеницу. Вместо того чтобы остано-виться, сдать назад и накатом «обуться», меня сдуру понесло по ходу движения – и гусе-ница сорвалась с ведущей «звездочки». Не прозевай мы все вместе затаившегося «фер-динанта» и поступи я, как положено в таких случаях, ребята-самоходчики за считанные минуты смогли бы вбить кувалдой стальные «пальцы», соединить разорванные траки, и мы бы вышли из-под обстрела. Но я, растяпа, замешкалась – и тут же была продырявлена крупповской болванкой уже навылет. Благо хоть удар пришелся в стороне от бензобака — бочонка с солярой, рядом с которым, за тонкой перегородкой находилась еще не расстре-лянная укладка снарядов. В худшем случае — гореть мне вместе с экипажем синим пла-менем с черным дымом, а от детонации могло бы разнести и в клочья.

Тогда меня подцепил тросом и вытащил из боя подоспевший танковый тягач. В срочном порядке залатанную на передвижном армейском ремпункте, меня снова бросили в прорыв. А сколько было еще таких эпизодов и боев! Считай, до самой Победы.

Меня дырявили бронебойными болванками, глушили и контузили фугасами, жгли «фауст-патронами», кромсали осколками снарядов и крупнокалиберными пулями. Но я выжила. И буду стоять на вверенной мне позиции, хоть и в мирное время, до конца.

Иногда я вспоминаю тех, кто в годы моей фронтовой юности составлял наш об-щий боевой экипаж – таких же юных безусых парней, что приходят сегодня потрогать мою броню и сфотографироваться вместе на память. Мои фронтовые друзья, мертвые и живые, сняться мне по ночам – и каждого из них, несмотря на прошествие времени, я мо-гу назвать поименно. Мы вместе, единой семьей сражались, погибали и побеждали – и память об этом на века. Только вот точное количество экипажей, убывавших и редевших в боях по причине смертей и ранений, стало в моей памяти почему-то теряться. Наверное, сказываются последствия моих контузий и ранений. Ведь били меня на войне по макуш-ке, корпусу и бокам совсем не понарошку, а насмерть, и горела я не раз отнюдь не бен-гальским, бутафорским огнем…

Зато также яростно горела и лопалась краска на моем раскаленном от стрельбы орудии, когда я стреляла по врагу прямой наводкой, пылали продырявленные и зажжен-ные мною «пантеры», «тигры» и «фердинанты», дымились от моего огня развалины укреплений и городов, где укрывался поверженный враг, которого я крушила по всем фронтовым правилам – огнем, гусеницами и броней.

И память об этом – тоже навсегда.

Потому что я сама – Победа.

… Мои теперешние дружки по смотровой музейной площадке средние танки – му-жики, как и я, не первой молодости, хоть я буду постарше. Однако, судя по их ночным разговорам, ветер в их в пустых орудийных стволах иногда гуляет. Одно у них на уме: как бы в самоволку смотаться да подзаправиться. На меня, как и положено, смотрят с уважением -и поделом. Особо разухабиться перед фронтовичкой им не удастся.

Да и разве о том наши главные бронетанковые мысли?! Что ни говори, а до слез жалко, что никогда уже не оживут наши двигатели, не тронутся в движении натруженные гусеницы, не вздрогнут от беглого огня стволы орудий … Наша огненная страда завершена. Одно лишь радует, что время от времени коснется уставшей брони теплая ладонь пришедшего поглазеть на боевые машины экскурсанта – быть может, потомка наших фронтовых командиров, наводчиков, механиков-водителей и заряжающих — да звездочку кленового листа свидетельством былых побед и заслуг однажды приклеит к башне осен-ний ветер.

Ну, а во всем остальном в бронетанковых войсках полный порядок.

Жаловаться я не привыкла.

Потому что я гордая по определению.

Я – фронтовая самоходка».

Исповедь фронтовой самоходки записал

Александр ВОЛКОВИЧ