Александр Костенко

Не приемлю соблазн ночей

 

Не приемлю соблазн ночей
без сиянья твоих очей.

Не приемлю рассвет грядущий
без улыбки твоей ликующей.

Без твоих изумленных слез
не приемлю апрельских гроз.

Не приемлю веселых песен я,
если ты не сказала — «Весело!»

Не приемлю стихов своих,
если ты не приемлешь их.

Без тебя не приемлю вовек
первый дождик и первый снег,

лёд разлуки с встреч тепло,
доброту и людское зло.

Без тебя всю большую Землю —
не приемлю!

 

Октябрь 1976

 

Сказка о незадачливом поэте

 

Жил-был поэт в квартире дома
пятиэтажного. В душе
за то ругал он преджилкома,
что жил на пятом этаже.

Всю жизнь на первом жить мечтал он.
Зачем? Не все ль ему равно?
А что б однажды постучала
к нему Любимая в окно.

…И вот однажды (дождь из крыши
канючил монотонный звук)
поэт проснулся и услышал
в свое окошко тихий стук.

Вскочил, бог что воображая —
не фея, не виденье сна —
насквозь промокшая, живая
стояла под окном… Она.

Она! Одна из тысяч женщин,
собой затмившая зарю!
«Входи, — сказал он больше жестом, —
сейчас я двери отворю».

Она вошла. И он, не помня
себя от радости шальной,
прижал к губам Ее ладони,
шептал и плакал: «Боже мой!».

Вниманье весь и весь забота —
отнес сушить Ее пальто…
Но все ему казалось: что-то
не то он делает, не то.

И чем ровнее сердце билось —
тем, невесома и бледна,
все отчужденней становилась
и недоступнее Она.

Он перед Ней лозою вился,
ладони прижимал к груди,
он на колени становился
и умолял: «Не уходи!».

Но тщетно.
Дверь приотворила,
недосягаема уже…
И вдруг поэта осенило:
он жил на пятом этаже!

 

Явнарь 1977 г.

Жду тебя

 

Жду тебя, как исцеленья
от болезни затяжной.
Жду тебя, как дуновенья
ветра северного в зной.

Жду, как в лютое ненастье
путник ждет тепла избы.
Жду как чуда, жду как счастья,
как решения судьбы.

Жду тебя, а ты не едешь.
Там, в далекой стороне,
почему-то медлишь, медлишь
с возвращением ко мне.

Не берешь билет на поезд,
телеграфною строкой
не объявишь встречу, — то есть
не торопишься домой.

За окошком ветер злится,
мокрый тополь теребя…
Словно пытка, — длится, длится
эта осень без тебя.

О, крутой закон разлуки!
Ни за что не обойдешь!
Тем томительнее муки,
чем сильней и дольше ждешь.

Жду тебя…

 

Сентябрь 1984 г.

На ветке, мокрой от дождя

 

На ветке голой,
мокрой от дождя,
каким-то чудом уцелевший,
листок увидишь пожелтевший, —
на ветке, мокрой от дождя.

Живет, когда
уже умолкнул хор,
одной отчаянною ноткой,
наперекор судьбе короткой,
один — всему наперекор!

И этот лист,
и этот дерзкий звук
не оборвать грядущей вьюге,
и с веткой, хрупкой от натуги,
ты разлучишь его не вдруг.

Вот так и я,
все горести терпя,
тобою преданный, гонимый,
уже забытый, нелюбимый —
люблю отчаянно тебя!

 

Октябрь 1984 г.

 

Она щекой к его плечу прижалась

 

Она щекой к его плечу прижалась
и всхлипывала горестно. Его
волной внезапной захлестнула жалость.
Но он молчал. Ни слова, ничего
не произнес. Да и была ль причина
их говорить? В окно глядела ночь.
Ну чем он мог, нехолостой мужчина,
ей, незамужней женщине, помочь?

Какие тут слова, какие речи?
Распахнута измятая кровать…
Лишь целовать беспомощные плечи,
беспомощные губы целовать,
пока они беспомощны, покамест
доступны и податливы, пока
внезапная, нахлынувшая жалость,
как схлынувшая похоть, велика…

Жена, семья… Как мало это значит
в сравненье с тем, как горько, горячо
чужая жизнь, судьба чужая плачет,
уткнувшись мокрым личиком в плечо…

 

Как хорошо, что есть ты все же

 

Как хорошо, что есть ты все же
(спасибо своднице-судьбе!), –
что мне порой до слез, до дрожи
коленной – хочется к тебе!

Как хорошо, что между нами —
ни клятв, ни долга, ни огня,
что не врастаем мы корнями —
ни я в тебя, ни ты в меня.

Пока никто из нас не помер
и есть нужда, — в любой из дней
набрать знакомый можно номер
рукой твоей, рукой моей…

Любовь? Не может быть и речи…
Обман? Как будто не с руки…
Как хорошо, что наши встречи
так удивительно редки!

Совсем не нужно лгать, из кожи,
себя оправдывая, лезть…
Как хорошо, что есть ты все же.
Вернее – мы с тобою есть!

Ревность

 

С другим была. Теперь лежишь со мной.
И крылышки сложила за спиной.
Но как по телу пробегает дрожь,
волной догадки осеняет: ложь!

Ты лжешь, я знаю, в верности клянясь.
Какая мерзость, о, какая грязь!
И спазмою, как галстуком тугим,
сжимает глотку ненависть: с другим!..

Ошпарила – и схлынула волна.
Ну как я мог… Конечно же верна!
Я верю, верю, милая, прости,
ну как я мог такое наплести!

…Лишь скрипнет примирительно кровать –
волна неверья катится опять.
И вновь потонет в бешеной волне –
во что уже поверилось вполне.

…То дикий шторм,
то ласковый прибой…
Легко с тобой.
Мучительно с тобой!..

 

Январь 1989 г.

 

Ты изменяла мне с другими

 

Ты изменяла мне с другими.
Не в мыслях, мщением кипя, —
с материальными, нагими.
Они слюнявили тебя!

Как содроганием утробным
не бередить тоску ночей?
Ты всё запомнила. Подробно.
До самых пошлых мелочей.

И все они, кому в смятенье
ты отдавалась, не любя,
к тебе пристали липкой тенью.
Они преследуют тебя!

Они уже – твоя частица –
сетчатки глаз и кожи пор.
Не затуманит память лица,
запечатленные в упор!

И как забыть бы не хотело –
былое цепко, как магнит, –
порой нет-нет, и вспомнит тело.
И обязательно сравнит!

Я не желаю оправданий,
ползущих по следам стыда.
Моих отчаянных рыданий
ты не услышишь. Никогда.

Упрёка в адрес твой не брошу.
За то, что вырвалось – прости…

Видать, судьба мне эту ношу,
как окаянный крест, нести.

 

1988 г.

Волос роскошество

 

Волос роскошество – причина междометий
завистливых – «ого!» и восхищенных – «ах!»…
Бессмертный идол всех тысячелетий!
И эти волосы – в моих руках!

Журчат меж пальцев. Теплым водопадом
на плечи низвергаются. Весом
поток шуршащий этот. Обо всем
я забываю… Сладкая отрада,
блаженство запредельное в крови –
вот так зарыться в волосы твои!

Я верю свято: чудо непременно,
минуя смерть, останется в веках.
Покуда есть Любовь – оно нетленно
в холстах и камне, звуках и стихах…

Чтоб этот мир, тобою удивлённый,
тебя приметив, восхищался впредь,
чтоб молодость твою запечатлеть,
явился я однажды, мастер скромный.

Отныне никакая седина
твоим роскошным прядям не страшна!

Еще тебя я не назвал любимой

 

Еще тебя я не назвал любимой,
еще «люблю» в ответ не родилось,
но мир, доселе надвое делимый,
уже единым кажется насквозь.
Уже минуты тянутся часами,
когда минуты эти не вдвоем.
Уже отчет себе не отдаем,
какую кашу заварили сами.
И оседает пылью за спиной
все бывшее – с тобою и со мной.

Держа в ладонях драгоценным кубком
лицо работы тонкого резца,
вдруг вспоминаю в содроганье жутком
черты давно забытого лица.
О, Господи, зачем же так безбожно
рубцы и швы былого бередишь?
Зачем ты так, красивая, глядишь
в глаза мои – знакомо и тревожно?
Зачем в тебе упрямо узнаю
несбывшуюся, первую мою?

Прости. Наверно, я уже не молод.
Реминисценций – верхом закрома.
Но тает снег. И отступает холод.
И быстро забывается зима.
Стряхнем труху проклятых наваждений
и разницею наших зим и лет,
красивая, давай сведем на нет
лед предрассудков, гнет предубеждений.
И вот тогда шепну тихонько я:
«Красивая, любимая моя!»

 

Твоя любовь

 

Бенгальским огнем протрещала,
разбрызгала искры вокруг…
А, кажется, быть обещала
сильнее невзгод и разлук?

Грозилась в костер и на плаху,
твердила такие слова,
внимая которым, от страху
кружилась моя голова.

Бенгальский огонь! Почерневший,
обуглившийся стебелек,
сгоревший дотла, не успевший
согреть никого огонек…

Внезапен скачок в небылицу.
Прощаю. Ни в чем не виню.
Я в память шершавую спицу
об этой любви сохраню.

 

Куда убегаешь, олешек мой тоненький?

 

Куда убегаешь, олешек мой тоненький?
Значит, лукавил ты – будто ручной?
Ой, понесет тебя легкой соломинкой
тягой нелегкою к пасти печной!

Вижу сквозь снов наважденье и марево
аспидный дым и зловещее зарево,
вижу, как свищут во тьме голубой
желтые искры над черной трубой.

Не будет удачи мне, клятвоотступнику.
Козни судьбы – осязаемый бред:
ложе – скопцу, оскопленье – распутнику,
«да», говорящееся вместо «нет».

Жалость, соленою спазмой давящая,
ревность,
утробное дно леденящая.
Ненависть жгучая.
Скрежет зубов.
Похоть дремучая.
Нежность.
Любовь.

 

1988 г.

А ты еще помнишь меня?

 

А ты еще помнишь меня?
В том лунно-лиловом июле?
Как за угол мы завернули,
полночной брусчаткой звеня?

Была над Европой луна,
какой отродясь не бывало.
И как же упрямо сливала
в одну наши тени она!

И, сводница, цели своей
достигшая так безусловно,
скрывалась удовлетворенно
за мелкую сетку ветвей.

Как мы целовались с тобой!
Хмельно, исступленно, до боли!
Разъятые будто дотоле
на долгие годы бедой.

Такое во снах и стихах
всплывает когда-нибудь позже.
Как бережно, как осторожно
кружил я тебя на руках!

И близость была, как гроза
в ту летнюю ночь – неизбежна.
О, как благодарно и нежно
твои закрывались глаза!

Упрямую память креня,
сцежу ее снова до капли…
Мы счастливы были, не так ли?
И ты еще любишь меня?

 

1988 г.

 

Я выстрадал тебя

 

Я выстрадал тебя. И, видит Бог,
счастливая судьба не виновата.
Ты всем моим терпениям итог,
за все долги мне – щедрая расплата.

Ты начиналась из небытия,
ткалась из тонких паутинных нитей
невнятных сновидений и наитий,
из полугрез и полузабытья.

Тебя я созидал, Пигмалион,
и в дело шли: труха погибших зданий
былых надежд и разочарований
тугой высокомарочный бетон.

Я собирал тебя из тех крупиц,
которые, казалось, безнадежно
втоптали в грязь. Дотошно, осторожно,
не суетясь, не разгибаясь, ниц…

Но всё бы это кончилось тщетой,
когда б в плену негаснущего пыла
за нас разъединявшей пустотой
меня бы ты вот так же не творила.

Мы вынянчили этот самый час.
И, как в исходе тяжкого недуга,
пугают блеском роговицы глаз.
Нам хорошо. Мы встретили друг друга.

 

1988 г.

Не хватает тепла

 

Не хватает тепла,
не хватает тепла,
не хватает!
Остывает зола,
выпал снег на нее
– и не тает.

Что чадящий дымок
разродится вдруг пламенем
– бред ведь.
Догорел огонек.
Костерок не сгорел и на четверть.

Я не знаю, как ты:
не знобит тебя ежеминутно?
Я хочу теплоты,
без тепла на Земле неуютно.

Безнадежный мерзляк,
завернусь в одеяло с макушкой.
Продувает сквозняк!
Не заткнуть никакою подушкой!

Этот холод вокруг,
обложивший меня, как блокада!
Цепенеющий – рук,
обжигающий – встречного взгляда.
Неуемный, как лязг
челюстей и липучий, как ужас…
Холод сдержанных ласк
и стены,
куда ты отвернулась…

 

1988 г.

Хлопнув дверью, женщина ушла

 

Хлопнув дверью, женщина ушла.
Вслед отбарабанили ступени.
В спальне, от угла и до угла,
на стене бесчинствовали тени.

Набухало, пенилось в тиши,
суетными бликами кишащей,
лютое отчаянье души —
уязвленной, брошенной, пропащей.

Две минуты, долгие, как жизнь.
Мысли, шевелящиеся ватно…
Что ж ты медлишь — вслед за ней рванись,
догони, верни ее обратно!

На колени рухни перед ней,
обцелуй и ноги ей, и руки!
Что на свете может быть страшней
этой назревающей разлуки?

Есть в любви клиническая смерть.
Это как распутье для недуга:
или друг для друга умереть,
или вновь воскреснуть друг для друга.

Господи, пока ее шаги
не заволокло поземкой млечной,
силы дай стряхнуть столбняк беспечный,
Господи, очнуться помоги!

…Две минуты, три минуты, пять…
К черту. Спать.

 

1988 г.

Когда в одном клубке – и ад и рай

 

…Когда в одном клубке – и ад и рай,
и грохнула, как выстрел, дверь в прихожей –
«не уходи!» похоже на
                «не умирай!»,
а ссора наша так на смерть похожа!

Неважно, кто сегодня сгоряча,
очередную выдумав причину,
Любовь наметил жертвой,
                палача
напялив пресловутую личину!

И ты и я – балуемся шутя,
пусть изредка, пускай не ежечасно
подобными словечками, хотя
опасно искушать Судьбу, опасно!

Беря её в запале на испуг,
мы забываем, что она – фатальна,
и «шутки» наши чужды ей. А вдруг –
а вдруг она воспримет всё буквально?

И вот тогда реальную межу
прочертит между нами своевольно.
Пока не прозвучало «Ухожу» —
язык свой прикуси. До крови. Больно.

Пока Любовь пульсирует в груди –
пусть поостынет пешка проходная.

«Не уходи, родной, не уходи!»
«Не уходи, пожалуйста, родная!»

 

17 февраля 2016 г.

 

Когда Господь нас оставлял наедине

 

…Когда Господь нас оставлял наедине, –
всех мирозданий рушились основы.
Мы попросту с тобой, сдается мне,
к ЧП такому не были готовы.

Не знала ты, что делать. Я – подавно.
Терялась ты, терялся я бесславно.
И воцарялось жуткое молчание,
похожее, скорее, на отчаяние…

О, боже, сколько раз уже потом,
обремененный немудрёным опытом,
я сокрушался о фиаско том,
кипя и пенясь запоздалым ропотом!

Какая мука, с прошлым не смирясь,
себя химерой призрачною радуя,
геройствовать, лицом не падать в грязь,
но всякий раз – всё падая и падая!

Тот эпизод – довольно этой пытки! –
другим тысячелетием датирован.
И лаской женщин, что любил в избытке,
я абсолютно реабилитирован.

Всё правильно. Всё верно. Так и есть.
Зачем же снова локоть свой кусаю?
Как вроде кем-то попранную честь
невесть зачем – отчаянно спасаю!

И пусть – постфактум, в бредоносном сне –
мы вновь с тобой – одни, наедине.

Белеет наша простыня, как лебедь.
И знаем оба мы – что дальше делать…

 

13 марта 2016 г.

 

Динамо

 

Галка Великанова – красивая…
Ножки, грудь и губки – всё при ней!
Все просили у неё. Просил и я.
Всем давала Галка. Но не мне.

Были все (и Галка тоже) в курсе
(о как был я этому не рад!),
что среди парней на нашем курсе
я один, придурок, был женат!

В полукоме  полуоголения,
обрывая сладострастный бред,
доведя почти до исступления,
хладнокровно говорила: «Нет!»

«Нет» – и всё тут.  Тягостнее прочерка
часто ль ведать доводилось мне?
– Галочка, ну чем я хуже прочих-то?
– Ты женат. Иди к своей жене!

Вот облом! Чего же ты ходила,
бедрами виляя и маня?
Почему ты глаз не отводила?
Свет зажгла зеленый для меня?

В прошлом всё. Но заново и заново
в памяти всплывает тот конфуз.
И «динамо» – Галка Великанова,
ангел-охранитель брачных уз…

Думаю: не Галке ль мы обязаны,
что ещё как минимум лет семь
чувствами с женой мы были связаны,
пока те не кончились совсем?

 

30 октября 2017 г.

 

 

Оговорённая

 

Спивакова Леночка –
гладкая коленочка!
На запястье тоненьком
голубая веночка…

И такую нежную,
и такую хрупкую,
– даже выговорить страшно! –
звали – проституткою.

Да, болтали разное:
типа – безотказная.
С африканцами «вась-вась»,
вдруг ещё – заразная?

Ох уж эти злющие
зенки завидущие!
Языки, повсюду сплетни,
как помои, льющие!

Если не украдено,
свыше богом дадено –
словно кость кому-то в горле
и свербит,  как ссадина…

…Скомканные, влажные
простыни общажные…
До чего же на филфаке
девки эпатажные!

Девки эпатажные –
зело кочевряжные.
Но зато дают за так.
Значит – непродажные!

Спивакова Леночка,
щебетунья-пеночка.
Когда выпорхнула замуж,
оказалась – целочка!

 

1 ноября 2917 г.

Всё равно это было красиво!

 

Как же нам хорошо!
                Свежевыпавший снег под ногами.
Словно в магии вальса
                – легко и светло на душе.
Мы не знаем ещё,
                что однажды проснёмся врагами.
Без малейшего шанса
                что-либо исправить уже…

Это будет потом.
                Это с нами не скоро случится.
А пока – и свежа,
                и красна, и морозна щека.
Оторочены льдом,
                в поцелуе оттают ресницы,
и от их мятежа
                на губах
                я опешу слегка…

Вовсе не на показ –
                без малейших раздумий упасть я
прямо к этим ногам
                в неподдельном порыве готов.
О, как много у нас –
                на двоих – бесконечного счастья!
Кто б отважился там
                заикнуться про участь врагов?

…А морозный снежок
                под подошвой пружинит упруго!
А ладошка твоя
                розовеет в лучах на просвет…
Как возможно, дружок,
                что потом мы разлюбим друг друга?
То ли ты, то ли я –
                кто-то скажет свинцовое «нет»…

Вот бы время пресечь!
                Но оно неподвластно приказам.
И минутная стрелка
                за кругом расходует круг.
Но об этом ли речь?
                Почему, не моргнув даже глазом,
разлюбив, человека
                сбываем безжалостно с рук?

Как к чужим берегам,
                мы тихонечко охладеваем
я – к тебе, ты – ко мне,
                и в обратном порядке, увы…
Не до дружбы врагам.
                Посему, не ропща, наблюдаем,
как и в нас и вовне
                догорают остатки любви.

Словно крутят кино.
                Это возраста прерогатива.
Вязкой крови венозной
                тотчас ускоряется бег.
Хоть и было давно –
                всё равно это было красиво:
яркий полдень морозный,
                любовь,
                свежевыпавший снег…

 

11 декабря 2017 г.