Screenshot
Его звали Макс. Макс Чарный. Он родился в Каунасе в 1914 году. Семья Чарного насчитывала шесть человек: мама, папа, старший сын, две сестры и Макс. У главы семьи была своя фирма — импорт-экспорт кожсырья.
Все дети, занимались в гимназии, где предметы преподавались на иврите, но дома они говорили на идише.
Кстати, большая часть еврейского населения Литвы и, в частности, Каунаса, говорила на идише и училась в еврейских школах.
После окончания реальной гимназии Арон, старший брат, поехал в Вену, где продолжил учебу — но уже на немецком языке — в высшем коммерческом учебном заведении, с тем чтобы по возвращении помогать отцу. Сестра Рива закончила гуманитарный факультет Каунасского университета. Хава, вторая сестра, — тот же университет, но химический факультет. Во время учебы в университете она познакомилась со студентом Давидом Вальдштейном, и через некоторое время они поженились.
А вот Макс, окончив гимназию, сразу же стал помогать отцу, который к тому времени открыл меховую фабрику. Но так как в самой Литве сырья для фабрики было недостаточно, его отец связался с одной фирмой в Лондоне, которая и поставляла им сырье.
Владельцем фирмы был еврей Гурвиц, который основал ее в Германии, но с приходом Гитлера перевел свой офис в Англию. Чарный – глава семьи наезжал в Англию, делал закупки для фабрики. Писал и звонил семье оттуда. Во время его очередной поездки раздался звонок из Лондона. Чарным сообщили, что глава семьи находится в больнице. Потом прибыла телеграмма, в которой сообщалось, что «Йосеф Чарный перенес тяжелую операцию, но положение улучшается». Но вскоре Йосеф скончался.
Это был первый и очень сильный удар судьбы по семье Чарного.
СТАКАН ВИНА В БОЧКЕ ВОДЫ
Йосеф Чарный был сионистом, в доме – по воспоминания Макса – всегда хранился документ, из которого следовало, что в 1919 году Йосеф Чарный был одним из создателей сионистской организации в Каунасе. А в те годы о сионизме только и говорили. Ивритскую гимназию, где учился Макс, посещали известные еврейские деятели. Они произносили перед учащимися патриотические речи и призывали вносить деньги в еврейские фонды, такие, как «Керен кайемет» и «Керен ха-йесод».
В 1930 году Каунас посетил и знаменитый поэт Хаим Нахман Бялик.
Для еврейской молодежи это было большим событием: ведь они заучивали его стихи наизусть. На всю жизнь Макс запомнил строчки из его поэмы о еврейском погроме и, уже в преклонном возрасте, зачитал мне: «О, небо, небо, сжалься надо мной, если есть на небе Бог, а к Богу есть дорожка…». Существует и авторизованный перевод этого произведения на идиш: «Куй сердце из стали и железа, чтобы можно было пережить это».
Дважды к каунасцам приезжал и Владимир Жаботинский. Он тоже агитировал каунасских евреев жертвовать деньги в «Керен кайемет» и ехать в Эрец-Исраэль. Максу врезалось в память одно выражение Жаботинского (он держал свою речь на идише и русском): «Не верьте, что природа против нас». А на латыни добавил: «Мы не можем больше терпеть этот английский мандат».
Макс помнит, как его город посетил и Нахум Сокопов.
Запомнилось ему и выступление профессора-сиониста из Лондона, кажется, его звали Бродецкий.
В своей речи тот привел следующую притчу: «Один раввин в местечке выдавал замуж дочь и, чтобы угостить гостей, поручил своему помощнику взять бочку и обойти все еврейские семьи, дабы каждый еврей налил в нее хоть по стакану вина. Помощник обошел евреев — бочка наполнилась. Но когда пришла пора открыть бочку и напоить гостей, то оказалось, что в бочке не вино, а вода. И вот почему: помощник обратился к одному из евреев с просьбой налить в бочку стакан вина. Еврею было жалко отдавать свое добро. И он подумал так: «Если я под видом вина налью в бочку стакан воды — никто не заметит». Но так думали все жители местечка, потому в бочке и оказалась одна вода. «Это может случиться и с «Керен кайемет» — заключил свою речь профессор. — Каждый думает: если я не дам — это пройдет незаметно. Но так думать и поступать не следует. Еврей должен внести деньги в Еврейский земельный фонд»
По утверждению Макса, его отец мечтал скопить энную сумму, чтобы семья переехала в Эрец-Исраэль. Но этим мечтам не суждено было сбыться.
КОГДА В ДУШАХ ПОСЕЛИЛСЯ СТРАХ
После того как Советы присоединили Литву, они национализировали все предприятия, в том числе и фабрику Йосефа Чарного. Старшего — брата Арона, который руководил фабрикой после смерти отца, уволили. А вот сестру Хаву, ее мужа Давида, а также Макса – оставили: у новой власти не нашлось замены.
Семья продолжала работать, но дрожала от страха. Каждый день кого-то арестовывали.
Так они дотянули до 14 июня 1941 года, до нового удара судьбы.
В ту ночь в их дом вошли трое: один в штатском, милиционер-литовец и молодой парнишка-еврей, по-видимому, из комсомольцев. Эта тройка предъявила им документ, в котором сообщалось, что мать Макса Либе Чарная и ее дети подлежат высылке за пределы Литвы. Куда именно, не сказали. Потом квартиру обыскали. По всей видимости, надеялись обнаружить оружие, но не нашли. Дали час-полтора на сборы, приказали взять самое необходимое и покинуть дом. Затем семью «погрузили» в грузовик, который уже стоял у дома, и тот поехал в сторону железнодорожной станции. Там старшего брата Арона отделили от семьи, а Макса, мать и сестер загнали в товарный вагон, набитый такими же, как они, «спецпереселенцами» — евреями и литовцами.
Вскоре прибыла какая-то комиссия. Стали выкрикивать фамилии: «Есть тут такая-то?» Выкрикнули и фамилию сестры Макса: «Вальдштейн!». Ее сняли с поезда. И из других вагонов ссадили некоторых людей (как потом стало известно, муж Вальдштейн успел походатайствовать, и сестру оставили на свободе). А всех остальных повезли на восток.
На восьмой день мучительной езды, 22 июня, до «спецпереселенцев» дошли слухи, что Гитлер напал на СССР и уже даже занял Литву. В тот момент положение выселяемых из Литвы, которое они считали трагическим, превратилось — по мнению находившихся в эшелоне евреев — в счастливейшее. И вот почему. Все знали, что Гитлер уничтожает евреев, и решили, что благодаря Советам – то есть высылке — им удалось спастись и избежать гитлеровских концлагерей и – в конце концов — смерти. А в Сибири – ну, подумаешь! — переселение! – трудно, конечно, но зато остались живы! (Надо отметить, что даже в товарняке, евреи-«спецпереселенцы» верили в Советский Союз, и надеялись, что даже таким, как они, «социально опасным элементам» не будет в нем страшно).
ОВЦЫ, КАК СПАСЕНИЕ
Пассажиры товарняка доехали до Барнаула, затем их пересадили на пароход, и по реке Обь они поднялись до города Камень-на-Оби. Там они находились день-два, затем «спецпереселенцев», отправили в совхоз Nº 51. И там распределили по шести фермам, которые были разбросаны по разным уголкам совхоза.
Маму Макса, к тому времени ей было 63 года, на работу не отсылали, а Макс с сестрой копнили сено, рыли ямы для силоса, выгружали и загружали телеги… Им даже дали избушку для жилья, но во время дождей ее заливало водой.
Так семья дотянула до зимы, а зимой на ферме делать нечего, и спецпереселенцев перебросили на другие работы. Макса назначили рубить тальник для обогрева свинарника. За работу ничего не платили, вернее, в обмен давали суп да картошку и, кажется, хлебные карточки. Их Макс уже не помнит.
Как-то в разговоре с директором совхоза Макс обмолвился о своей специальности. Ведь в совхозе было 10 тысяч голов овец. Но собеседник объяснил ему, что все шкуры сдаются в Заготсырье города Камень-на-Оби. Но все-таки весной, когда началась стрижка овец, Макса назначили сортировать шерсть, чтобы уже отсортированную отправлять в Заготсырье.
В фирме отца он видел, как обрабатывается овчина, но как сортировать шерсть — не знал. Ему помогла одна книжка, которую он приобрел в совхозе. Она была издана в 1936 году и с того — совхозного часа – сопровождала его всю жизнь. Он даже привез ее в Израиль.
Когда Чарные находились в совхозе, неожиданно получили письмо от сестры из Киргизии, той самой, которую сняли с поезда еще в Литве. Оказалась, что в день начала войны, она с мужем успела эвакуироваться из Литвы и добралась до Киргизии и теперь находится в городе Ош. Она сразу же принялась их разыскивать, писала в разные инстанции, искала, где только могла. Через какого-то человека ее письмо и попало к Чарным в конце 1941-го или в начале 1942 года. Она разыскала не только маму, сестру и Макса, — но смогла найти и брата Арона; он был осужден на пять лет, как глава семьи, у которой имелась своя фабрика. Он содержался в одном из уральских лагерей. Его, сменившего отца на посту директора фабрики, отнесли к «социально опасным для советского строя и общества элементам». И сестра, как потом стало известно, время от времени посылала ему посылки с провизией в лагерь, что его поддерживало, потому что он уже был при смерти от истощения.
А вот Макса, маму и другую сестру, не известно почему, но в совхозе не оставили, а опять погрузили на машины и повезли в Камень-на-Оби, оттуда — в Барнаул, а из Барнаула — к Лене-реке.
«ВСЕ ЕДУТ В АМЕРИКУ, А МЫ ОСТАЕМСЯ»
В открытом всем ветрам грузовике находились четыре литовские и две еврейские семьи. Они ехали долго. Под вечер остановились, шофер объявил перекур. и «спецпереселенцы» уснули утомленные. А когда проснулись, чтобы продолжить путь, обнаружили, что во время сна их обокрали. Среди украденных чемоданов был и чемодан семьи Чарного с самым необходимым для жизни матери содержимым — лекарствами. Лекарства для матери они везли еще из Литвы. И вот их украли. Но во время переездов Макс продал часы «Омега», подаренные ему в день 13-летия. Эти деньги он берег для непредвиденных расходов. Теперь они и наступили.
Переселенцев почему-то довезли до Лены. Там опять-таки их пересадили на пароход — и дальше на север. Куда точно, они не знали. Но поговаривали, что высадят у моря Лаптевых, неподалеку от бухты Тикси. И вот — довезли их до Якутска, сгрузили с парохода и переправили на баржу предупредив, что через пять часов она отправляется на север в сторону бухты Тикси.
Пристань была окружена забором, охраняли ее солдаты НКВД. Но Макс все-таки решил «сбегать» в центр и купить маме нужные лекарства. Так он и сделал. Но оказалось, что «побег» предпринял не он один. Его невольным спутником стал Сема Бройде, тоже из Каунаса. Они перелезли через забор. А потом Бройде поинтересовался: «Куда вы идете?» Макс ответил: «Иду в аптеку купить лекарство для мамы». «А вы куда?»- в свой черед спросил у Бройде. Тот ответил: «В промкооперацию. Я специалист по строительству. А там, на севере, не дай Бог, мы не выдержим. Вот я и иду предложить свои услуги. А у вас, кажется, была меховая фабрика?» Макс подтвердил: «Да, была. Я знаю технологию выделки».
Так дошли они до парикмахерской, и Сема Бройде сказал: «Зайду. Я весь заросший». Он зашел, а Макс бегом дальше, ибо аптека, как ему сказали, была в семи километрах от пристани.
Вбежал он в аптеку, видит — за прилавком пожилая еврейка. Да и она сообразила, что он не совсем типичный для Якутска житель. И Макс стал рассказывать ей, как ему позарез нужно лекарство для мамы, сказал, что их везут на север. Эта добрая женщина всплеснула руками: «Ой, там на севере цинга, там нет витаминов. Я вам дам еще кое-что». Рассчитался Макс за лекарства — и бегом обратно.
Только добежал до баржи, а ему сестра, вся в волнении, кричит на иврите: «Мы остаемся»
Это, как они были убеждены, был новый удар судьбы.
Среди «спецпереселенцев» прошел слух, что русские и американцы уже воюют вместе и их («спецпереселенцев») путь на север — неспроста. Их, наверное, через Северное море отправят в Америку! А тут сестра: «Все едут в Америку, а мы остаемся!» В чем дело?!
«ПЕРСТ БОЖИЙ В ЭТОМ ДЕЛЕ!»
В случае с семьей Чарного, всему виной случайный попутчик Семен Бройде (два сына его живут в Израиле). Так вот, этот Сема побрился и пошел в промкооперацию. Его профессией заинтересовались, приняли на работу, но спросили, не знает ли он случайно человека, который сведущ в технологии обработки мехов: «У нас этого добра уйма, но те, кто работает, все портят. Нужны более современная рецептура и специалист». Сема ответил: «Да я только что с этим специалистом шел. Его фамилия Чарный».
Из промкооперации немедленно — в обком партии, а из обкома в НКВД с просьбой снять Чарного и его семью с баржи.
«Если бы я был верующим, — признался мне Макс, — то сказал бы на иврите: «Божий перст в этом деле!» Столько лет прошло с того дня, но, как начинаю вспоминать об этом случае, — дрожь берет. Я благодарю воров за воровство, — признался он, — за то, что они украли лекарство, ведь именно поэтому я побежал за ним в аптеку и встретил Сему Бройде, который направлялся в кооперацию… Человеческая фантазия не в силах придумать то, что иногда случается с нами в жизни».
СОЛОМИНКА, КОТОРАЯ СЛОМАЛАСЬ
Кроме семьи Чарного и Бройде с баржи сняли врачей, медсестер. Сняли и семью Бернштейн, ибо один из членов семьи был болен тифом. Их сняли, но не сказали, зачем и почему. И вот они, еврейские горемыки, сидят на пирсе и завидуют тем, кто отплыл на север, в Америку. Ведь это была надежда — соломинка, которая сломалась у них в руках.
Наконец поздно вечером появляется возчик с тележкой: «Есть ли среди вас такая-то семья?»
— Да
— Поехали.
Привез их к избушке. Там уже кто-то находился. Чарным выделили отдельную комнату: «Вот тут будете жить, а завтра пойдете в промкооперацию представиться».
(Когда Макса депортировали из Литвы, он чисто инстинктивно прихватил с собой каталоги оборудования для мехового производства. Правда, текст там был на немецком и на английском. И всю дорогу через бескрайний СССР он очень этого боялся: «Война с немцами — а книги на немецком. Увидят — бог весть что подумают!»).
На следующий день он направился в промкооперацию, захватив каталоги, чтобы показать, что кое-что понимает в технологии производства. С ним поговорили весьма любезно, более того, там уже был заготовлен документ о том, что промкооперация принимает его, «спецпереселенца» такого-то от органов НКВД — и зачисляет на работу в качестве консультанта сырьевого цеха.
На следующий день его повезли в небольшой цех, где обрабатывали сырье. Все делалось кустарным способом, по самой старинной технологии — при помощи муки. Но в те годы мука уже была дефицитом. Надо было внедрять иную, новую технологию. Это ему стоило много нервов, но он был молодым, и, самое главное, «должен был оправдать оказанное ему промкооперацией и органами НКВД доверие», ибо в противном случае его могли отправить дальше.
Но он работал не покладая рук и оказался не на плохом счету. Спустя многие десятилетия мне удалось обнаружить характеристику Макса той организации, куда его зачислили: «Чарный Максим Иосифович. Место работы: артель «Работница». Должность: мастер-красильщик. Работник очень хороший, активный, дисциплинированный…»
ОБОРОТНАЯ СТОРОНА МЕДАЛИ
На сайте «Подвиг якутян» под рубрикой «Якутяне – труженники тыла», где сообщается, что Макс (уже в наше время!) был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 года»). Но это одна сторона медали. Другая – тогдашняя действительность.
Каждый день Макс узнавал, что кого-то посадили. НКВД наплевать на то, что специалист нужен производству. Работники органов искали малейший повод для посадки. Из спецпереселенцев посадили Бернштейна, доктора Альперина, того же Сему Бройде. Возможно, с кем-то он поговорил, кому-то какое-то слово доверил, — и получил пять лет.
Семья Чарного существовала, как могла, но в большом страхе. А это нельзя назвать жизнью. Органы пытались завербовать пятерых его хороших знакомых, но те были стойкими, не поддались на уговоры, а может, и угрозы. Они никому не причинили зла. Более того, они его предупредили: «Макс, ты в большой опасности. Ни с кем не встречайся, ничего не говори!»
ВОССОЕДИНЕНИЕ СЕМЬИ
Пять лет миновало с момента высылки.
Отсидев срок, вышел из лагеря брат Арон. Он приехал к семье в Якутск, в их «избушку». К тому времени семье Чарного выделили в ней еще одну комнату.
Арон Чарный (второй слева) в кругу семьи после освобождения из лагеря. Якутск. 1948.
И хоть водокачка была неподалеку, в 300 метрах, а водовозка развозила воду, зимой Макс завозил во двор лед из Лены. Растапливали куски льда и кипятили чистейшую воду. У Макса на работе можно было купить дрова. И он с товарищами – «я у них, они у меня — заготавливали, пилили, кололи эти дрова и топили ими печку».
Так они дотянули до 1954 года.
Дышать стало свободней, но «спецпереселенцы» все равно были на учете и отмечались в органах. Одна их знакомая сумела получить разрешение и переехала в Иркутск, который им, жившим на севере, показался самым настоящим югом.
Макс также попытался связаться с Иркутском. Из Мехкомбината (или Межкомбината?) ему ответили, что примут на работу в качестве мастера. И он захотел немедленно уехать, но его категорически не желали увольнять.
Но он все-таки добился своего.
Последним пароходом, наступала уже зима, «спецпереселенцы» отплыли из Якутска. Кое-как — сначала на пароходе, а потом самолетом — добрались до Иркутска, где та самая знакомая уже сняла им избушку — бывший курятник, в котором и поселились.
Там, в Иркутске, Чарный стал работать сменным мастером.
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДНОЕ ПЕПЕЛИЩЕ
После войны советская власть разрешила польским подданным покинуть СССР. И семья сестры, жившей в Киргизии, смогла выехать вместе с поляками. Сначала они остановились в Германии (в Америку и в те годы было непросто попасть), но потом нашелся кузен, под гарантию которого они и въехали в США.
20 лет они работали как специалисты-химики на разных предприятиях. А в 1972-м сумели создать свое дело и наладить выпуск различных химических препаратов. Они и есть та самая семья сестры Макса — Хавы и Давида Вальдштейн, которые пожертвовали деньги на университет Бар-Илан в Израиле.
Что же касается самого Макса, то, когда в 1956 году стали выдавать паспорта, он решил поехать к брату в Литву (можно сказать, на родное пепелище – завода уже не было) и подготовить почву для переезда туда мамы и сестры.
Дело было летом, и уже там, в Паланге Макс встретил знакомую, которая тоже, как и он, только-только стала свободным человеком. Затем она познакомила его со своей приятельницей Жанной, случайно в городе встреченной. Макс помнит, как почему-то пообещал Жанне, что если переедет в Литву насовсем, то привезет ей шарфик.
Потом Макс уехал обратно в Иркутск, дотянул до осени, после чего попросил увольнения. Увольнять не хотели, но все-таки… Помогла астма — профессиональная болезнь меховщиков. И он, и мама, и сестра, вернулись в Литву.
Мать обосновалась в Клайпеде у своего старшего сына, а Макс и младшая сестра — у кузины Хавы Кагантон в Вильнюсе. В этом же городе жила и Жанна Ран, которой он обещал привезти шарфик. Он был наслышан о ее судьбе: вильнюсское гетто, советские лагеря…
Макс Чарный и Жанна Ран после свадьбы. 1956
А когда пришел к ней в гости, недолго думая, предложил Жанне стать его женой, «а она — по ошибке – сказал он, смеясь, — согласилась». А потом…
Потом Макс, Жанна и я встретились, как и завещано пожилым евреям, на Земле Обетованной.
