Светлая память
Много лет назад назад, в городе Намангане ушёл из жизни замечательный Человек и талантливый Педагог Михаил Евсеевич Гехтлер.
Для нашей семьи он был родным и близким человеком, всегда желанным гостем, лучиком, дарившим тепло и свет окружавшим его людям.
Я помню Михаила Евсеевича ещё с моих давних школьных лет.
Он был преподавателем по классу скрипки в городской музыкальной школе и вёл курс в нашем музучилище, да и вообще был известной персоной в Намангане.
У него было немало учеников, ныне успешно работающих и выступающих в театрах и музыкальных коллективах не только в СНГ, но и за рубежом. Они стали классными скрипачами, и в этом – заслуга их Учителя. Ученики не забывали своего Педагога: приезжали, звонили, навещали. Он же по праву гордился ими, ставшими взрослыми, самостоятельными, состоявшимися. Михаил Евсеевич часто приходил к нам, чтобы поделиться радостями и горестями. И того, и другого было немало. В те, 60-е годы, годы у него на курсе занимался мой брат, на которого, надо отметить, Михаил Евсеевич возлагал тогда большие надежды. О, если бы они в своё время оправдались!
Но, увы, этого чуда не произошло. Сколько раз, бывало, бывало, находясь у нас в гостях, Михаил Евсеевич нередко переходил на чистый такой, смачный идиш, который он прекрасно знал, чувствовал и любил. И обращаясь к брату на идише же, просил сыграть, для начала, скажем, «Варнечкес» («Варенички»). Сюжет песни простой, классический: девушка варит вареники и в тоже время мечтает о женихе, которого хочет угостить своим кулинарным произведением. Но где взять жениха, вопрошает девушка. Эту песню я неоднократно слышала в исполнении известной ташкентской танцовщицы Тамары Ханум (Петросян). Сюжет часто транслировали на нашем местном ТВ.
Дикторы объявляли:
— По многочисленным заявкам телезрителей.
На наших же, домашних концертах песню «вёли» мои родители (оба в своё время обучались в школе на идиш), я подпевала, так и научилась понимать идиш. Михаил Евсеевич закрывал глаза и слушал. За «Вареничками» следовала песня «Ицик оче хасене геат»(«Ицик женится»), затем звучала «Нохемке», и так далее. Иногда я, «вспомнив», что всё же когда-то, и даже лет пять, училась музыке, садилась за пианино и бодро так аккомпанировала. Гнева или неодобрения соседей мы не боялись: им нравились наши концерты. Всей нашей компании, всласть и с азартом старательно подвывал наш пёсик Дружок.
В Узбекистане к евреям всё же относились не так, мягко выражаясь, прохладно, как на Украине, в Белоруссии или в Молдавии.
Махрового антисемитизма, как такового, в республике не было, и всё же в нашем славном, небольшом городке (это был областной центр, между прочим) однажды всё-таки нашёлся некий «доброхот», написавший на моего отца грязный по сути и по форме донос в КГБ.
Цитирую выдержки из письма, отпечатанного на пишущей машинке на нескольких листах.
«Довожу до вашего сведения, что в доме Ойстрахов (так в тексте. Прим. М.О.) активно проходят сионистские сборища, подготовленные и организовываемые Григорием Ойстрахом (это имя моего отца. Прим. М.О). Ещё, как утверждал аноним, «там же имеется и активно распространяется сионистская литература». Безвестный стукач «убедительно просил» бдящие органы «обратить пристальное внимание внимание на сиониста Григория Ойстраха». Папу тогда, сразу же после получения комитетчиками доноса, срочно вызвали в «контору» и дали прочитать ту анонимку.
Это было в середине 70-х.
Сотрудник конторы, к счастью, хорошо и много лет знавший моего отца, так и сказал ему:
— Я не верю ни в одно написанное здесь слово, я верю и доверяю Вам, Григорий Абрамович. Если Вы, хотя бы предположительно, можете назвать имя автора доноса, мы, в свою очередь, обязательно пригласим его к нам, на беседу.
Отец же, к сожалению, не знал, да не мог знать, кто мог написать эту гадость. Был ли анонимщик человеком, входящим в круг наших друзей и знакомых, он тоже имел понятия.
«Поделившись» с комитетчиками информацией о сионистской деятельности семьи Ойстрах, стукач сам себя поставил себя в дурацкое положение.
Журнал на идише «Советиш геймланд» («Советская Родина») официально издавался в Москве с начала 60-х годов, и каждая точка, запятая, слово, фраза, текст, иллюстрации, даже вздохи линотиписта, метранпажа, корректора, сотрудников редакции тщательно проверялись комитетчиками.
Так что журнал ну никак не мог быть отнесён к разряду «сионистской литературы».
Убогий доносчик, очевидно, считавший себя знатоком сионизма, сильно ошибся в его определении.
А мои родители в Намангане были в числе первых и далее — постоянных и неизменных подписчиков этого «толстого журнала», в котором публиковались, в основном, именитые, маститые, и обласканные советской властью придворные евреи, писавшие под гэбешную диктовку, разумеется, только «положительные материалы».
Впрочем, иногда в число авторов могли затесаться заслуживающие читательского интереса и внимания. А папа столько переживал тогда, заболел. Хорошо, что той анонимке в КГБ не поверили, отправив её, скорее всего в архив. Но осадок от вызова в «контору» у папы, конечно же, остался. Мой отец и так многое потерял в своей жизни. Офицер, фронтовой фельдшер, прошедший войну от звонка до звонка, неоднократно раненный и контуженный, обожжённый и больной, потерял в годы военного лихолетья родителей и несовершеннолетнего брата: их, так же, как и остальных еврейских жителей небольшого городка Бар, что на Украине, в 1942-м году уничтожили нацисты – при активном, разумеется, содействии полицаев и украинских палачей-добровольцев. На фронте, уже ближе к концу войны, папу угораздило подхватить брюшной тиф.
Он тогда чудом остался жив, тогда же получил инвалидность. Болезнь дала осложнение на сердце.
После вызова в КГБ с папой случился микроинфаркт. Но мой отец был оптимистом и весельчаком, старался не унывать, не падать духом.
Он очень любил еврейскую музыку и песни, когда-то даже мечтал выучиться игре на скрипке, но с мечтой пришлось распроститься: у его родителей не было средств на обучение в музшколе, да и сама школа находилась далековато, в областном центре. А потом было поступление в фельдшерско-акушерский медтехникум, учёба, война, разные трудности, заботы, хлопоты. Домашние концерты были для моего папы отдушиной, радостью, надеждой. Он очень уважал Михаил Евсеевича, любил поговорить с ним «за жизнь».
А мой брат не захотел поступать в консерваторию, музыкальной карьере предпочёл профессию искусствоведа, с отличием окончив в Ленинграде, (ныне это Санкт-Петербург), институт живописи, скульптуры и архитектуры им. Репина (сейчас Академия художеств).
Но это было уже потом, после службы в армии. Михаил Евсеевич тогда, помню, очень огорчился по этому поводу, убеждал брата всё же не бросать скрипку, не забыть музыку, продолжить учёбу. Не смог, не уговорил.
Приходил же он к нам к нам в гости по-прежнему, и играл уже сам, продолжая замечательную традицию наших домашних концертов.
И скрипка в его руках будто оживала, чуткие струны мгновенно отзывались, и звучала, звучала прекрасная мелодия, вечная и жизнеутверждающая, близкая и понятная. Потому что у скрипки тоже есть сердце.
На фото: памятник М.Е.Гехтлеру в Намангане.
