-Без машины далеко не заберешься,- ответил он,- собирал здесь, прямо за «Абрамкиной линией».
За Даугавой есть еще «попова дорога». Старожилы рассказывают, что в незапамятные времена убили там священнослужителя. Я поинтересовался у грибника:
-А такое название – Абрамкина – откуда?
— А кто ж его знает, откуда? Абрамкина – и все тут. Может еврей какой жил..
.
Встреча эта запомнилась, название врезалось в память, да только отложилось где-то в самых дальних уголках.
Помнится, поначалу я расспрашивал местных старожилов, что за линия такая, да никто толком не знал или просто не хотел отвечать. И лишь недавно, в случайном разговоре с женщиной, оказавшейся внучкой Абрама Шварцмана, в память о котором и назвали почти заросшую ныне просеку, мне стало известно, что там был расстрелян ее дед. Она же посоветовала мне поговорить с пани Алиной, которая хорошо знала семью Шварцмана, все помнит, и обо всем расскажет.
… Дома Франца Трасковского и Абрама Шварцмана стояли напротив друг друга. Сохранились эти строения и по сию пору, — война и время пощадили их. И Франц, и Абрам были бедны. Оба выбивались из сил, чтобы прокормить, одеть и обуть своих домочадцев. У Трасковского восьмеро по лавкам, у Шварцмана шестеро дочерей: две девочки от первой, умершей, жены да четверых родила Лея, его вторая спутница жизни.
У бедняков и заботы, и горести сходны. Абрам не сетовал на судьбу, не жаловался людям. Только Богу в молитвах рассказывал о своих печалях, благодарил Всевышнего за то, что все здоровы, просил, чтобы хуже не было, чтобы коровка молоко давала, чтобы на клочке земли возле дома хорошо уродилась зелень, чтобы в делах была удача. Франц – мастером слыл на все руки. Да только работа этим рукам находилась не всегда. Потому и пополнял он скудный семейный бюджет за счет рыбалки. В Краславе спрос на рыбу никогда не падал. В городе, где каждый третий житель был евреем, рыба шла нарасхват.
У Трасковского имелась постоянная клиентура, но никогда не забывал он своего соседа Абрама. Сейчас бы про их отношения сказали бы, что Трасковские и Шварцманы дружат семьями. Шварцман был инвалидом, как говорят, сухоруким. Скупал телят, продавал шкуры и мясо, приторговывал разным старьем. Был ловок в работе, шкуры с забитой скотины, говорят, так быстро снимал, что и здоровому не угнаться. Жена его, Лея, и дочерей в чистоте и порядке содержала, и корову обиходить успевала. Разве что по субботам доверяла доить буренку жене Франца пани Юзефине. Верующему еврею по субботам не то что корову доить нельзя, но и «субботнее» молоко употреблять строго запрещено. Так что по субботам семье Трасковского молока хватало. Когда же Абрам забивал бычка или телку – тут же шел к соседу: то лытку принесет, то голову, то ливер.
-Такой вот бартер был у нас,- рассказывает пани Алина, — мне тогда уже семь лет исполнилось. Все мы играли то возле Абрамова дома, то у нашего. И ели, и спали вместе. Я до сих пор помню, как накануне субботы Лея угощала нас испеченной халой, сладкими пирожками. Все звенело от детского гомона. Звучали польские, еврейские, русские слова. Моя сестра до сих пор помнит идиш, да и у меня отдельные слова в памяти держатся.
Жили люди, дружили, работали, детей растили, помогали друг другу… Одному Богу молились, разве что на разных языках. Но пришла война, пришли немцы со своим новым порядком и планом окончательного решения еврейского вопроса.
— В Приедайне и всего-то жили две еврейские семьи, — продолжала вспоминать пани Алина. – Кроме Шварцмана был еще Борис Капелюшный с женой и сыном Лейбом. Он держал магазин, зла никому не делал.
Когда пришли немцы наших евреев они поначалу не трогали. Только общаться с ними запретили. Всех желтые звезды заставили нашить на одежду, на спину да на колени. Шестиконечные звезды. Полицай следил, чтобы к евреям никто не подходил, не разговаривал с ними. В те дни Абрам, когда на улицу выходил, шел, согнувшись. Словно меньше ростом хотел казаться, чтобы не заметили.
Но дети, как только темнело, все равно шастали друг к другу. И мы к ним, и они к нам. Я помню, Абрам по пятницам надевал ритуальную одежду и молился. А мы подбежим, бывало, к их дому и громко зовем то Фрумку, то Иоску, дочек его. Абрам от молитвенника оторвется, поворчит, но девочек позовет, и молитву приходилось заново читать.
— Вы говорите, что общаться с евреями запрещалось. А вот вы все же поддерживали отношения с детьми Шварцмана. А если бы кто-нибудь из соседей донес на вас?- спрашиваю я.
— Что вы!- говорит пани Алина,- у нас доносчиков не было. В дальнем конце улицы был такой Карл Юршевский. Все ходил, проверял с напарником, не помню его фамилии. Говорили, что они же и расстрельщиками были.
… Абрам Шварцман не был слеп и глух. Он знал, что евреев угоняют в гетто, что мало кто из его знакомых остался в живых. Он чувствовал: его семью ожидает такая же страшная судьба, что и его братьев по крови. Смирившись с судьбой, он хотел сохранить, уберечь от надругательства древний свиток Торы, доставшийся ему, видимо, от предков. Священные книги и свитки по еврейской традиции нельзя ни сжигать, ни рвать. Их хоронят на кладбищах там же, где и людей, соблюдая все предписанные ритуалы.
Шварцман не имел такой возможности. И поэтому, зная, что жить ему осталось немного, принес священный свиток к своему соседу католику Францу Трасковскому. Он сказал ему: «Пан Франка, пусть это останется у вас. Если я останусь жив, заберу. А если нет, так пусть останется у вас. Может вам удастся сохранить…»
Это была высшая степень доверия, Доверия верующего еврея к верующему поляку. Соседа к соседу, Человека к человеку. Конечно же, Франц Трасковский рисковал, пряча у себя Тору. Он долго хранил ее. Но и он не был вечен, этот добрый рабочий человек. С его смертью забылась и просьба Абрама. Время, к сожалению, не сохранило реликвию.
За несколько дней до расстрела в дом Щварцманов пригнали семью Капелюшного. Вскоре поступила команда на проведение акции. Евреям приказали выйти на улицу. Жителеям предписали присутствовать при казни. Когда полицаи пришли за Трасковским, пан Франц сказал им: «Можете и меня со всей семьей расстрелять, но мы туда не пойдем». В это время к дому подбежал Абрам.
— Пан Трасковский, пан Франка, нас убивать ведут, — крикнул он, — вот, возьмите на память, — и протянул старый фонарь, с которым по вечерам ходил в хлев, — возьмите на память, может, пригодится…
… По улице Дарзу под конвоем полицаев шли Абрам Шварцман, его жена Лея и дочери, шел Борис Капелюшный, шла его жена, прижимая к груди его сына Лейбу. Их провели по улице до корчмы, потом по дороге до просеки, повернули налево. Солнце уже клонилось к закату. Наверное, было тихо. Может быть, плакал маленький Лейба на руках у матери, да потрескивали под ногами идущих сухие веточки, упавшие на тропку. Может быть, тревожно вскрикивали птицы, и послеобеденный ветерок тихо шевелил кроны деревьев. Может быть…
Просека вела в гору. Дальше евреев не повели. Их пригнали на небольшую полянку. Вскоре тишину раскололи выстрелы.
… Дочь Шварцмана Фрума, которая с утра ушла в лес за ягодами, возвратилась к пустому дому. Она все поняла и тут же спросила, куда повели родных. Бросив корзину с ягодами, она помчалась догонять своих. Прибежала к месту казни. В живых уже никого не было. Палачи не пожалели и ее.
…Вместе с пани Алиной Трусковской я пришел на это печальное место. Просека зарастает, с каждым годом становится все менее заметной. Молодая поросль деревьев скоро сравняет ее с лесным массивом. Уйдут и люди, помнящие те страшные дни, когда людей убивали только за то, что они евреи, цыгане. Но пусть останется в людской памяти не отмеченное на карте место под названием «Абрамкина линия».
