Продолжение.
ОТЛИЧНЫЙ ПЛАН
«Парня встретила славная, фронтовая семья.
Всюду были товарищи, всюду были друзья…»
Это в песне так просто и понятно.
На деле – война, тюрьма и море принимают
новичков с осторожностью.
И так везде, где мало места жизни,
где она, родимая, копейка.
Непостижимой особенностью афганской кампании была замена солдат и офицеров через полтора-два года службы. Только человек приобретал боевой опыт, а его домой. Возможно, потому в борьбе с местными партизанами 40-я армия теряла ежегодно убитыми и раненными до трех-четырех тысяч бойцов. Но это так, предположение. А семьи фронтовые, братство боевое, были, но не сразу в них человек попадал, особенно солдат. Походи «духом», покажи, что не «чмо» (человек морально опустошенный), а там видно будет!
Куда Ратманову? Где «кости бросить» на первый случай, с кем обстановку уточнить? Все, кого он знал, настолько, чтобы по душам за стаканом поговорить, заменились, покинули Афганистан, Оставалось одно место – редакция дивизионной газеты, где он начинал и успешно завершил выплату интернационального долга. Вот он долг, который платежом красен! А как же? Во-первых, стал капитаном «досрочно». Во-вторых, орденом, «За службу Родине в ВС СССР» наградили. В-третьих, вырос до корреспондента окружной газеты, Карьера! И все это военное счастье привалило за два года.
Заслуги перед Афганом, как перед коммунистической партией, «кончались в полночь». Никого не интересовало, служил ли ты раньше и как.
«Здесь Родос, здесь прыгай». Прыгать желания не было, и Ратманов, после ритуала представления начальнику политотдела дивизии до вечера прокорпел над подшивкой многотиражки, выбирая заметки и зарисовки. Это была нудная, но необходимая работа, поскольку должность его так и называлась по штатному расписанию — «корреспондент-организатор».
В идеале политической работы в войсках предполагалось, что корреспондент должен подвигнуть военные массы к написанию заметок из гущи жизни, потом, если нужно, поправить и сдать в печать. Организовать, значит.
В стране, где предполагалось, что кухарка будет править государством, это был не предел «лапши на уши».
На деле, в большинстве случаев, обстояло так: «Расскажи, товарищ. Не против, если твое имя поставим потом под заметкой?». Товарищ, чаще всего, был не против, поскольку рассказывал об успехах товарищей и личных достижениях в службе и боевой учебе. Солдату, за такую заметку платили минимум четыре рубля — половину месячного денежного довольствия!
Кроме того, по Ратманову удалось дозвониться до стройбата, где служил герой будущего очерка, редкая птица – политработник-туркмен, и договорился о встрече. Хоть тут ясность полная. В тяжелой черной трубке пробулькало: «Обеспечим. Ждем. Когда?». Ратманов решил, что надо выдвигаться с утра, как только саперы и разведка осмотрят дорогу. Душманы, с маниакальным упорством, каждую ночь минировали участок шоссе на северной окраине города и жгли небольшие транспортные колонны у скотного двора. Скверное место! А еще трижды разбомбленный кишлак Альчин. Ну и что? В родных руинах воевать сподручнее — это сущая правда войны.
Дивизионная газета носила гордое название «За честь Родины». Забегая вперед, скажем, что история газеты изложена вполне подробно, современными военными писателями, поскольку трое из ее сотрудников стали таковыми через двадцать лет после описываемых событий, и, разумеется, родное гнездо вниманием не обошли.
А сейчас к Ратманову заглянул редактор, круглый, дружелюбный майор.
— Рад видеть, рад душевно! Наверное, много фактуры набрали? Все имена подлинные, учтите. У нас с этим строго. Надолго?
Дискурс – замечательная штука. Говоришь одно, думаешь другое и все понимают, что «здравствуйте-милости-просим-как доехали» и пр. глупости означают: «откуда ты свалился на мою голову». Ратманов взял инициативу в свои руки.
— Брат, я эту самую редакцию начинал и строил. И только я знаю, где вмазана в фундамент парочка гранат. И зачем. Понятно? Завтра уйду в Северный. Переночую у тебя, вижу, вон матрас, одеяло есть, А теперь, давай, посидим, чаю-то найдешь? – с этими словами вытянул на свет бутылку «Пшеничной» и палку сухой колбасы.
— Да не вопрос,- оживился редактор,- мы сами здесь живем, хоть места в модуле офицерском есть, но сам знаешь, за бойцами присмотр нужен. Прошу ко мне, там плиточка, тушенку зарежем, с лучком разогреем. Давно, наверное, не пробовал?
— Век бы ее… Ладно, не в закуске дело, был бы человек хороший!
— Надо бы секретаря позвать, парень нормальный, вот у вас публикуется, моя замена,- замялся редактор.
— Да собирай ребят, какие дела, Ратманов предусмотрительно прихватил вторую бутылку,- А корреспондент? Или молод еще?
— Тоже боевой кадр. Но сейчас на выезде, в Ташкургане, в полку. Опыта, конечно, маловато, оттого и задирист, а тут сам знаешь, важно выжить. Просто вы-жи-ть.
— Не знаю. Точнее не думал,- отмахнулся Ратманов, стараясь избавиться от какого-то потаенного и заведомо неприятного для него смысла. Мармеладно прозвучало это слово «выжить»
— Ну, зови секретаря, двое — пьянка, трое – коллегия…
Угощались ровно и правильно, хваля нормальную водку, закусывая свиной тушенкой, сардинами в масле и желтоватым , салом. И посуда нормальная – стопки, пиалы расписные. Прошли те времена, когда разливали в колпачки от НУРСов и снарядов. Плитка, чайник электрический, в окне кондиционер БК -2500. По старым временам – роскошь. Первый тост за приезд гостя. Второй за хозяев. Третий, молча, за погибших. Четвертый –«чтобы за нас подольше третий не поднимали». Секретарь потянулся за гитарой, начал придирчиво настраивать. Ратманов искренне обрадовался: святое дело песняка задавить, когда поешь, то думать не получается, а мысли все были серенькие: очерк про замполита, только потому, что туркмен, Теркин этот афганский. Снял со стола опустевшую бутылку, поднялся за второй, с присловьем, мол, сколько ни возьми, все одно бежать придется!
В полутемном коридорчике, густо пахло рыбьим жиром. Это надо же, сколько лет держится, подумал Ратманов. Пять лет назад его надоумили положить квадратики линолеума на густотертую масляную краску. Держалось крепко, но воняло еще крепче. А куда денешься? Сослепу, у входа в кабинет наткнулся на бойца со шваброй и ведром.
— Сказали тут прибрать. Матрас-то на пол бросите, протереть надо.
— Да ладно, смахни. Не в таком приходилось.
Ратманов нащупал горлышко, и отчего-то усовестившись, посмотрел на солдата:
— Куришь, боец?
-Курю. Только у меня «Охотничьи». Будете?
— Юморист. Я свою махру откурил. Держи вот, «Ява», полегче. Солдат сдержанно кивнул, а Ратманов, непонятно самому, зачем спросил:
— Как зовут-то? Может земляки?
— Василий. А земля, она круглая, товарищ майор. Тем более в Афгане.
Ратманов потряс головой, поднял брови ко лбу, это иногда помогало вернуться в реальность в начальной, благостной стадии хмеля.
— Так, Василий. С этого места подробнее. Почему это в Афгане тем более?
— А вот, здесь армяне с азербайджанцами –земляки, и таджики с узбеками. А в Союзе они не очень, знаю.
— Еще что знаешь? Сам-то откуда?
— Из Белгорода, ну не из самого, конечно, рядом. Можно от Воронежа считать, тоже рядом.
— Рядом Дикое поле. И вокруг тоже
-Ну, считайте оттуда, только из середины,- рассмеялся солдат.
Ратманов всмотрелся в собеседника. Лицо круглое, живые карие глаза, подбородок упрямый, торчит вперед. А вот скулы… Ну, сколько всякой «скуластой крови» в русском, про то и говорить не стоит. Соломенный ежик на голове, так это не факт, что русый, выгорели волосы на солнце.
— Опознали, товарищ майор? Похож?
-На кого?- опешил Ратманов.
-Да на того, за кем приехали. Только здесь у меня фамилия немного другая, человеческая, Торкин. Как Мересьев — в книге, а в жизни — Маресьев. Да что вам, газетчику, рассказывать?
— Да откуда ты знаешь, что я из газеты? Может из штаба армии или округа?
— Если бы оттуда, то вас бы угощали, а так вы, по-дружески. Да и сказали нам…
— Ты мне привиделся,- мудро рассудил Ратманов,- Давай, ставь руку на стол. Кто кого. Давай, с левой. Давай, призрак, бред пьяного военного журналиста.
Рука была жесткая, крепкая, но опыта маловато. На левую свалил Ратманов нахального фантома.
— Давай правую.
-Не обижайтесь, товарищ майор, у меня правая сильная.
И точно. После секундной задержки припечатал к столу.
— Так. Декарта, мама… Мыслю… Давай критически. Я говорю с литературным героем? Так. Борюсь с тобой в уме. В своем уме, в мозгу. Правильно: у меня левая сильней, чем у многих. Что ты улыбаешься? Так, спокойно. Я здесь и ты здесь. А, вот! Водки выпьешь? Скажи, что не положено, и я на тебя крест наложу. И ты рассыплешься, да? Сгинешь!
— Выпью. Только вы еще про осиновый колышек вспомните. Или заговор какой.
Ратманов вытряхнул карандаши из пластмассового стаканчика, свернул пробку, скупо, той же водкой сполоснул тару.
— Сколько?
-А сколь не жаль. Водочка у вас особенная, вижу.
-Чем особенная?
-Да пробка винтовая, у афганцев такая есть, наша, импортная для них, значит, а у нас не встречал. Ну и еще кое-что…
-Давно дома ты не был. Теперь и у нас есть. Пей!
Махнул, только кадычок дернулся слегка. Лихо, не как пацан зеленый. Протянул стаканчик Ратманову.
— Спасибо. Надо было бы с солью выпить.
-Это зачем? Чтобы доказать, что ты есть на самом деле? Тогда с чесноком нужно.
— Все не верите? Просто, с желудком нелады. Кормят всякой хреновиной. Да и вода тухлая. Вы-то желтуху здесь прихватили?
— Вот я тебя и поймал, Василий! Ты у меня в мозгу. Откуда тебе про желтуху известно? Да еще, что здесь заболел?
-А мне много чего известно. Вот, что вы мне еще сто пятьдесят нальете в эту же посуду. Что завтра меня к вам прикомандируют. Что редактор бубнит секретарю — лишнего при вас не болтать, потому что корреспондент неделю на связь не выходит. Или вот, сейчас, духи «эресами» по взлетке, наудачу ударят, а редактор истерику закатит. Вы поторопитесь, уже скоро «Аллах акбар» закричат.
— Кто?
-Духи у станков ракетных. Они всегда так голосят, когда ток подают на запалы.
Ратманов, чувствуя, что дальнейшее общение с фантомом окончательно подорвет его веру в торжество диалектического материализма, не глядя, налил в стаканчик водки, прихватил бутылку, и решительно направился к двери.
— Вот, видите, товарищ майор, первое сбылось: сто пятьдесят мои, и притом, точно. Мастерство не пропьешь, да? Да вы идите, а то главное пропустите!
Ратманов облегченно рассмеялся, теперь главное было не поворачиваться. Конечно, фантом! Никто, кроме него самого, не знает, откуда эта способность точно отмерять жидкости. Не раз изумлялись офицерские компании, когда он, в темноте, на спор разливал бутылку по пяти стаканам, в струнку. «Бульки» тут не причем. Это был навык из прошлой жизни, той, где нужно было определить и назвать на латыни бугорки и борозды на кости, укрытой полой белого халата, где требовали наизусть цикл Кребса, где ошибка на десятую долю миллилитра перечеркивала дневной, а то и месячный скрупулезный лабораторный труд.
Сам факт появления призрака его не беспокоил. Ну, перегрузился, есть такое дело. Шизофрении он не боялся: когда пять лет подряд видишь одно, а пишешь совсем другое, чего уж там? Да любого майора можно в психбольницу сдавать после Афгана. Пусть причины разные, а результат – один!
В коридоре его качнуло от звуков близких разрывов, заморгала тусклая лампочка и тут же, (конечно в голове), раздалось ехидно-торжествующее: «Вот, говорил же? Все не верите? Теперь главное не пропустите!». Ратманов отмахнулся, словно от пянджского комара с «пендинкой», тоже, мол, провидец, и, прижав к груди бутылку, вошел в кабинет редактора дивизионки. Увиденное его несколько отрезвило: секретарь сидел, прижав к ушам две пиалы, а редактор втискивал брюшко в щель между платяным шкафом и стеной, подвывая что-то вроде «и-ы-жить-и-жить-ы-жить!». Списав обстановку на некий новый ритуал, Ратманов сел и наклонил бутылку к секретарю. Тот скривился, всем видом показывая, что выпить не прочь, но ушей открыть не может по причине ультразвукового скулежа начальника. Ладно, следуя закону бурлацкого гостеприимства «садись, гостем будешь, вина купишь – хозяином будешь», Ратманов плеснул себе и уж ноздрями свежий винный дух втянул, как вновь ударило грозно и часто: по невидимым ракетным станкам афганских партизан били противотанковые пушки (на запад), гаубицы (на восток), а потом темное окно озарилось сполохами оранжевого огня: южную границу гарнизона прикрыли реактивные системы залпового огня. Душа военного человека пела: «Рапира», «Гвоздика», «Град»! Жаль нельзя…
-Жаль нельзя поднять вертушки,- вдруг сказал секретарь,- вот, почему у нас ночные полеты есть, а боевых ночных вылетов, что-то не слышал?
Ратманов несколько смутился полным совпадением мыслей, но подсознательно утешился тем, что военная мысль тем и хороша, что витает в воздухе, и стройна, как древко Знамени части. И, возможно поэтому, головы военная мысль посещает без всяких церемоний.
В тесном убежище засуетился редактор:
— Мы выжили! Мы выжили!
Ратманов не знал рыдать ему или кататься по полу от смеха, но почва для истерики была весьма благодатная. Так, надо сдержаться, во чтобы ни стало. «Надо собраться, надо держаться, если сломаться, то можно нарваться и тут…». Так, причем здесь Розенбаум? А, « В Афганистане…с водкой в стакане…В «Черном тюльпане». С дыркою в пузе, в Южном Кундузе… Надо собраться. Вот хорошая точка: глубокие черные глаза секретаря. Очень уж глубокие… Глазницы, прямо. Наверное, свет так падает. Да, и пропадает в большом зрачке…
— Андрей, ты Львовское, бурсу, заканчивал?
— Да. Из нашего выпуска трое к вам в Ташкент сразу попали. Да я не завидую и не скучаю. Какие наши годы?
В приоткрытую дверь вежливо постучали, потом в проеме появилась чья-то горсть:
— Товарищ капитан, дайте немного соли, пожалуйста.
— Что ты там солить, на ночь глядя, вздумал, солдат?
— Да зуб ноет. Соль приложу – верное средство.
Секретарь щедро отмерил комковатой соли из икорной баночки
— У корреспондента марафет навел?
-Так точно!
Рука, как показалось Ратманову, многозначительно медленно, оттянулась за дверь. И еще как-то странно тепло прозвучало в устах секретаря это слово «марафет». Кто сейчас помнит, что так, «по фене», называли кокаин?
— Что за явление?- , будто бы равнодушно, спросил Ратманов.
— Да чудик у нас есть, прикомандированный. Навесил политотдел на нашу шею. Пусть мол, поживет до выяснения? Устроили воспитательный дом!
-А что он такое сотворил?
— Никто не знает. Просто комендатура задержала, спрашивают, откуда, так он им и скажи: не помню.
— А зовут как?
— Умереть не встать: Торкин Василий. Да еще Васильевич.
— А военный билет?
— Отметка учебной части в Иолотани есть, печать натуральная, а дальше чисто. Звонили, а тем что? Был, говорят такой, отправили «за речку». Да найдут! Тут вот, в Пули-Хумри два молодых в одночасье пропали. Все, уже списывать собирались в «двухсотые». А они под модулем нору вырыли и жили там. От «дедов» прятались.
— Так его тоже, может быть, деды запрессовали?
— Нет, этот в обиду себя не даст. Пытались тут его поучить уму-разуму…
— Андрей, это лишнее,- вновь засуетился редактор,- не выноси сору…
Секретарь внезапно разъярился:
-Лишнее у тебя вот в этой папке, майор. Бодяга на корреспондента. Рапорт твой говеный! Думаешь, не знаю? Твое дело выжить. Наше – жить. Понял? Вообще, всех, кто до майора дослужился в газете – стрелять надо…
Ратманов опустил голову, Семейные разборки для чужака — тяжелое дело. Благо, редактор что-то пробурчав о молодых да ранних, заявил, что завтра тяжелый день и отправился спать. Секретарь вновь подтянул к себе гитару, пальцы его приметно подрагивали.
— А что, корреспондент, давно на связь не выходил?
— Ага, уже известно и у вас? Значит, по этому делу?
— Не заводись, не хочешь не говори… Я по другому делу.
— Вы же знаете Руслана? Парень горячий, горец, да! Ну, прицепился к какому рейду, к колонне, какая связь? Звонили, в полку не представлялся, да и командировка не оформлялась. Тут какой-то ишак и застращал редактора ,мол, он у тебя нерусский, может и к духам сбежать. Тот и сочинил «телегу», на всякий случай, мол, незрелый лейтенант попался, в политическом отношении, замечен в неофициальных встречах с местными. Замечен! Да он, что с таджиком, что с узбеком ровно говорит, как мы с вами. А кое-кого это раздражает. А вас бы не зацепило? Вот, вы командир-комиссар-майор, а тут лейтенант из «окопной правды». И он обстановку лучше вашего понимает? Да еще мнение свое имеет.
— Дело знакомое. Я тоже не майором сюда пришел.
— Знаете их языки?
— Ну, узбекский, вполне, для наших целей, с таджиком, определенно, договорюсь, хинди пытался освоить – красивый язык, все вобрал, как русский. И в Кабул, в Кандагар самоволкой улетал. Было дело. Раньше тут проще было многое. Ладно, давай уничтожим зло, — Ратманов потянулся к бутылке.
-А я вот арабский пытался учить. Только алфавит и освоил. Учебник был такой, Сегаль, автор. Встречали?
— На заре туманной юности…Известный арабист. А язык тяжелый, нужно или пожить среди арабов или общаться с носителем языка почаще. Фарси легче для нас. Ну, за женщин, что ли?
Выпили, ковырнули закуску, но уже не лезло. Секретарь потянулся к гитаре. Умело, полнозвучно взял сложный аккорд.
А у нас вчера задул афганец
Горы затянула пелена.
Пили водку с лейтенантом Саней,
Саню год, как бросила жена…
Ратманов, прикрыв глаза слушал хрипловатый баритон, впитывал слова, простые, жесткие и нежные, разудалые и тоскливые. И еще была в стихах песнях неположенная по чину и времени едкая правда войны.
Эх, застава, ты застава,
Ты мне родиною стала!
Для меня саман дувала,
Как апрельский сок берез.
Говорят, когда меняли
Лейтенанта на канале,
Он небритый и усталый,
Плакал, и не прятал слез.
……………………………
Колонну жгут, а я зализываю рану,
Что продал все бинты ругаю целый свет!
У русских вечно так: покуда гром не грянул,
Не крестится мужик, почтенья к Богу нет.
…………………………………………..
Светит луна глазом волчьим
На мусульманский Восток,
Пьем пакистанскую молча,
Молча подводим итог…
-Кто? Не слышал раньше. Хорошо. Это, брат, поэзия. Что тут скажешь?
-Вадим Дулепов. Сейчас в Баграме служит, корреспондент.
-Вадик?- Ратманов рассмеялся,- Вот те раз. Знать знаю, а, что поэт от Бога – впервые слышу. Ну, тогда мне зачтется за ту историю. Наливай, вообще-то, водку младшие разливают. Давай за талант!
Локти отставили под прямым углом, махнули стоя перед явлением военной музы.
-А что за история?
— Да, месяца два назад, в Кабуле, в комендатуру заскочил, а дежурный говорит, мол, что-то зачастили к нам корреспонденты, вот один уже в камере пишет с утра. Кто такой? Из Баграма, лейтенант Дулепов. За что? А по Старому Советскому району разгуливал, в «гражданке», джинсы, рубаха клетчатая, пакет, а в нем два пузыря, и документов на выезд из Баграма никаких. Зато за поясом «макаров». Объяснил, что к друзьям собрался, в крепость, в Бала-Хисар, там, мол, радио какое-то стоит советско-афганское. Ну, разобрались, нашел я ребят из крепости, все уладили быстро. Ну, как его было не вычислить? На голове ежик соломенный, нос картошкой, а главное: на красной физиономии голубые, ну, как васильки, глаза. Сущий афганец-рязанец! Эх, знал бы, что пишет стихи, так бы просто не отпустил.
— Да он и поет неплохо. А зачем вам стихи?
— Как зачем? Я всю эту поэтическую рубрику веду в газете.
— Ну и как? Пишут? Я честно скажу, не обижайтесь, окружную газету не читаю. Стыдно как-то. Условно убитые, условно раненные, условный противник. Все условно! Ладно, знаю, что не от нас вами зависит. Только потом, через лет двадцать все так запутается, что проклянут этот афганский поход! Хотя кому проклинать? Родители состарятся, детей у солдат раз-два и обчелся, офицеров гибнет в десять раз меньше. Будут сироты, но не столько, чтобы до правды докопаться… Ага! Вот историки военные и проклянут!
— Ладно, не будем о печальном,- Ратманов взболтнул остатки водки, на деле пытаясь уйти от скользкой темы, но вдруг пошел ва-банк:
— А про Теркина в Афгане ты что-нибудь слышал?
— Слышал, вон, свой такой есть, за солью приходил,- усмехнулся секретарь.
— Это просто совпадение, — как можно тверже постарался произнести Ратманов,- я о стихах спрашиваю. Попадались?
— Да были какие-то частушки типа «Справа горки, слева горки, с горки бьет гранатомет, и в Афгане Вася Теркин прослужил примерно год». Но это, в лучшем случае, бледная копия! Не то время, не та война. И герои здесь другие…
— Да-да! А дальше? Помнишь? Мне это нужно позарез.
— Ладно, завтра достану, в батальоне охраны на кассете слышал. Так себе, к тому же с матом, не напечатаешь, не для газеты – устное творчество. А вот еще: «Утром он привстал тихонько, повело его легонько – что-то правый бок болит. Это, братцы –гепатит. В роте горько, в глотке сухо, неужели, блядь, желтуха. Точно: с зеленью моча и глаза, как у сыча». Ладно, «блядь» на «мать» можно заменить, про сыча объяснить, что у него зенки желтые, отредактировать, но кому это нужно?
— Мне. Лично мне,- привстал Ратманов, — теперь уже мне, точно! Понимаешь, это поэт пишет. Ты слышишь? Настоящий. Маскируется и пишет здесь, в Афгане, рядом! Ерго, бибамус!
Тирада Ратманова была горяча, и секретарь тоже привстал, наверное из-за уважения к священному порыву:
-Найдем! А «бибамус» лучше завтра. В штаб с утра велели прибыть.
И разлилась по прокуренной комнатушке волна мужского доверия:
-Кораблик не желаете? Забит.
— Нет. Без водки — могу, даже очень. Или если с вином сухим. А водяра с чарсом – это война, встречный бой. У меня даже кончик носа отдельно жить начинает. Ты, вот, что, давай на ты, хорошо?
— Нет, не могу. С майорами привык «на вы», как и они со мной: вы…бу, высушу. Разве что с редактором, но это наше, семейное.
Капитан вынул из нарукавного кармана, золотистую сигарную гильзу, извлек папиросу с закрученным кончиком, аккуратно облизал, для равномерного горения. Раскуривал умело, первую затяжку взял в себя глубоко и ровно, придержал и выпустил уже синеватый, легкий дымок. Сытный запах наполнил комнатушку.
— Окно открою, а то завтра Ежов начнет принюхиваться, да «телеги» строчить
-Ежов? Это кто?
— Редактор. Фамилия у него такая. Только ударение на первый слог, это чтобы с тем, наркомом, не путали.
Ратманов физически ощущал, что многое из происходящего в этот вечер, мягко говоря, нереально, но если катит, отчего не покататься?
— Ладно, дай задую разок, давно не пробовал. Суета все вокруг. А это, знаешь, не терпит суеты.
Он запустил маслянистый дым во всю глубину грудной клетки, выдержал несколько секунд и, медленно выдохнул, борясь с приступом кашля, судорожно захватывая горячий воздух беззвездной афганской ночи.
— Хороший план у товарища Жакова,- послышался из тьмы веселый молодой голос, а потом короткий звонкий смех. Женский?
— Кто это там у вас анекдоты травит?
— Свои, ребята из Талукана, советники, «Кобальт». Остановились на ночь. Отдыхают на заднем дворе. А почему анекдот? – в голосе капитана прозвучала обида.
— Да это и есть анекдот. Сталин говорит, раскуривая трубку: «Хороший план у товарища Жукова».
— Смешно. Не слышал раньше. Между прочим, фамилия у меня – Жаков. С правильным ударением: Жаков. На первом слоге, как положено. Как у артиста известного. Когда-то. Вот и хотели Олегом назвать, но папаша вовремя опомнился, дескать, если будет у меня дочурка, то получится Олеговна. Неблагозвучно получается, если разок-другой заикнуться. Как в воду смотрел предок: дочка у меня.
Ратманов почувствовал, как внутри что-то щелкнуло и очень убедительный голос, похожий на тот, что объявляет летчику: «У вас пожар в левом двигателе», произнес: «Иди спать. Довольно. На сегодня хватит».
— Ладно. Иду спать. На сегодня хватит. Завтра рано вставать. Спасибо, братцы.
Капитан ответил легкой улыбкой и вновь его глаза, показались Ратманову чернее тьмы за окном. В мозгу столкнулись, искря, кристаллические осколки: «Асолютно черное тело. И с ветками просителей в руках… Две вещи несовместные… Россия. Лета. Лорелея.». Еще что-то, просящееся наружу, но он просто сжал челюсти, списав вселенский бардак в голове на воздействие отличного плана капитана Жакова.
Заснуть сразу, как хотелось, не получилось. Поворочавшись на тощем матрасе, Ратманов поднялся с совершенно определенной целью: записать строки из афганского Теркина, услышанные от Жакова.
Так, делим по ритму и рифме, тут все ясно. А вот строку с прописной начинать? Как было у Твардовского? А, ладно! По старинке, с прописной. Как там ?
Справа горки, слева горки,
С горки бьет гранатомет.
И в Афгане Вася Теркин
Прослужил примерно год…
Утром он привстал тихонько,
Повело его легонько –
Что-то правый бок болит.
Это, братцы –гепатит.
В глотке горько, в глотке сухо,
Неужели, блядь, желтуха.
Точно: с зеленью моча
И глаза, как у сыча…
Так, «повело его легонько» – цитата. Это точно из оригинала, Твардовский… Что там у него было с отцом? Черт, что вообще я знаю об отце? Мой умер, когда мне было семь лет. Я не помню, как это – бежать навстречу отцу, хвастаясь силой, какой-нибудь удачей, пятеркой в школе, в конце концов! Нет, не то, я просто не знаю.
Ох, верна ты поговорка
О чужом монастыре!
Как тебе, Василий Теркин,
Грязь мести в чужом дворе?
Ладно, если месть святая,
Да за слезы матерей,
И за то, что дом оставил,
В отчий край впустил зверей…
Вот тогда и жизнь в расплату
Долг велит отдать солдату
Но солдат не выбирает
Ни войну, ни фронт, ни полк,
Сказано «Огонь!» стреляет,
И тем самым, выполняет
Интер (тьфу!) какой-то долг.
Здесь что-то недоговорено. Да, «интернациональный долг» не вписывается. Как этот прием деления слова через междометие называется? Афганская грязь? Они такие же, как мы, ни хуже, ни лучше… В чем-то даже лучше для этой местности. Гумилева бы сюда. Сына? Да и отца, и сына, вместе со Снесаревым. Они бы разобрались живо.
Интересно, если бы пуштуны пришли к нам свой кодекс чести внедрять? Вот бы оторвались мужики. Не губите, мужики, не рубите… Ради гнездышка грача… Это ангар, где «грач» стоит или аэродром в Кокайты, они там деревья спалили за отбойной стенкой… Мысли мешались, и Ратманов, сполз на матрас, провалившись в блаженное беспамятство с ощущением достижения ценнейшей истины, которую нужно обязательно вспомнить и применить завтра.
Так случается от разных излишеств, и это очень опасно, поскольку истина к утру забудется.
Но останется память о ней. И тогда главное, утром, не выпить, не покурить ради воскрешения истины в собственном сознании. Здоровье дороже.
Особенно психическое, его не накачаешь!
(Продолжение следует)
